В тот день у нас не вышла посудомойка, и после обеденного наплыва я сама встала на мойку. Управляющей рестораном вообще-то не положено стоять в фартуке над чужими кастрюлями, но вечером ждали банкет на сорок человек, а грязные гастроёмкости сами себя не отмоют.
Администратор зала заглянула в моечную около четырёх.
— Евгения Сергеевна, к вам пришли. Пожилая пара. Говорят, родители.
У меня в руках был противень. Помню, что поставила его в сушилку очень аккуратно, ребром, хотя обычно бросаю как придётся. Вытерла руки. До зала дошла, не снимая фартука, и заметила это только у двери. Возвращаться не стала.
Они сидели за четвёртым столом, у окна. Мама в бордовом пальто, которого я никогда не видела, с той же стрижкой каре, только совсем седой. Отец в куртке, застёгнутой до самого горла, хотя в зале было тепло. Перед ними стояли два стакана воды с лимоном: администратор приносит их всем, кто садится.
Последний раз я видела родителей девять лет назад на кладбище, когда хоронили бабушку Дарью, папину маму. Они стояли по одну сторону могилы, я по другую, и за всё время никто не сделал ни шагу. Отец бросил горсть земли и первым ушёл к машине.
Мама поднялась, как только меня увидела.
— Женечка.
Она сказала это так, будто мы расстались в прошлую пятницу. И я, тридцатисемилетняя женщина, у которой в подчинении двадцать два человека, почувствовала, как у меня горят уши.
— Здравствуйте. Садитесь, что вы стоите.
Я села напротив. Мама опустилась на стул и сразу полезла в сумку.
— Мы вот тебе… — На скатерть встала пол-литровая банка с жёлтой крышкой. — Крыжовенное. Сама варила. Ты ж любила.
Ягоды мутно-зелёными бусинами просвечивали сквозь сироп. Я взяла банку, подержала и поставила рядом с собой.
— Спасибо.
— Нелли адрес дала, — сказала мама, хотя я не спрашивала. — Говорит, ты тут главная.
Тётя Нелли, мамина сестра, жила в городе и была единственной из родни, кто все эти годы поздравлял меня с днём рождения. Раз в год присылала сообщение с открыткой из интернета. Я и не знала, что она что-то рассказывает обо мне в райцентре.
— Управляющая, — сказала я. — Ресторан не мой, я здесь наёмная.
— Ну всё равно начальство.
Мама обвела взглядом зал: люстры, бар, грифельную доску с вечерним меню. На ценах задержалась. Я это заметила, потому что сама так делаю в чужих заведениях: сначала цены, потом всё остальное.
Отец молчал и смотрел в окно, на парковку.
— Мы ж тебе не враги, Жень, — мама понизила голос. — Ну погорячились тогда. Все погорячились. Годы идут. Отец вот сам сказал: поехали.
Отец чуть шевельнулся, но от окна не отвернулся.
Двадцать лет я придумывала этот разговор: в автобусах, на кухне, ночами, когда не спалось. В моих вариантах я бывала холодной, бывала великодушной, говорила что-то такое, после чего они плакали. В жизни я сидела в мокром фартуке и смотрела на банку варенья.
— Как вы? — спросила я наконец. — Здоровы?
— Да как… Скрипим. Отец на пенсии, я тоже. Володя с Мирой с нами живут, Кристинке уже девять. А Лёвушка-то наш колледж окончил! Повар. Почти с отличием.
Я быстро посчитала. Двадцать лет назад, когда всё случилось, Мира была беременна, на третьем месяце. Значит, этому Лёвушке девятнадцать.
— Молодец, — сказала я.
— Так а толку? — Мама наклонилась ко мне через стол. — У нас там что? Столовая при рынке да шаурма у вокзала. Ему в город надо. А тут ты. Ты ж в этом понимаешь.
Тогда я впервые подумала, что приехали они не только сказать «погорячились». Подумала и тут же устыдилась. Ну и что, что просят? К родне без просьбы годами не ездят, а с просьбой ездят. Я бы на их месте тоже, наверное, не решилась прийти просто так.
— Пусть приезжает, — сказала я. — Я поговорю с шефом. Кухней командует он, не я. Если есть место стажёра и парень себя покажет, возьмут. И нужна медицинская книжка, без неё на кухню не пустят.
— Сделаем, — быстро сказала мама. — А жить-то ему…
— Комнату снимет. У нас половина поваров из области, все снимают. Разберёмся.
— Вот и я говорю: разберёмся, — подхватила мама и впервые улыбнулась по-настоящему.
Заказывать они ничего не стали, хотя я предлагала. Автобус в райцентр уходил в шесть сорок, а до автовокзала ехать с пересадкой. В дверях отец остановился и впервые посмотрел прямо на меня: на фартук, на мокрые до локтя рукава.
— Посуду, значит, моешь, — сказал он.
— Сегодня мою.
Он кивнул, будто что-то для себя решил, и вышел вслед за мамой.
Вечером я поставила банку в холодильник, на дверцу, за кетчуп. Альберт видел, как я это делаю.
— Откуда?
— Родители приходили.
Он отложил телефон. Мы вместе пятнадцать лет, он знает про меня всё и поэтому ничего не стал переспрашивать. Только сел ровнее.
— И чего хотели?
— Помириться. — Я подумала и добавила честно: — И Лёву, Володиного сына, в город пристроить. Он повар.
— Двадцать лет не хотели мириться, а в среду захотели.
— Люди стареют, Алик.
— Стареют, — согласился он. — Только почему-то все в одну сторону.
Спорить я не стала. Пошла проверять у Агаты математику, хотя она давно просила этого не делать: в пятом классе у неё вдруг проснулась гордость. Я сидела у неё за спиной, смотрела на столбики с дробями и думала совсем о другом.
Мне было семнадцать. Апрель, одиннадцатый класс, через месяц экзамены. Вовке двадцать, и он привёл в дом Миру, уже беременную. Свадьбу решили сыграть быстро, а жить молодым было негде. Квартира у родителей трёхкомнатная: большая проходная комната их, средняя моя, маленькая Вовкина. За ужином мама объявила: Вовка с Мирой переезжают в мою комнату, она просторнее, Вовкину отдадут под детскую, а я пока поживу на раскладушке в большой.
— В проходной? — спросила я. — А готовиться мне где?
— На кухне, — сказала мама. — Не барыня.
До сих пор не знаю, что на меня тогда нашло. Наверное, то, что меня никто не спросил. Я сказала:
— То есть Вовка нагулял, а выселяют меня?
Отец встал из-за стола. Он никогда на нас не кричал, ему это было не нужно. Он просто встал, и в кухне стало тесно.
— Не нравится — дверь там. Ты нам больше не дочка.
— Слышала, что отец сказал? — добавила мама. — Собирай вещи.
Я ждала, что кто-нибудь сейчас засмеётся и скажет: «Да ладно, ешь давай». Никто не засмеялся. Вовка смотрел в тарелку. Мира гладила живот.
Я сложила в спортивную сумку учебники, зарядку от телефона, джинсы и две футболки. В половине одиннадцатого вечера шла через весь райцентр к бабушке Дарье. Она открыла, ни о чём не спросила и поставила чайник. Утром к ней пришёл отец. Я слышала из комнаты его голос в прихожей, но слов не разобрала. Бабушка ответила одно: «Серёжа, иди домой» — и закрыла дверь.
У неё я дожила до выпускного, оттуда уехала в город, в кулинарный колледж. Бабушка до самой смерти присылала мне половину пенсии и запрещала благодарить. Потом были общежитие, вечерние смены официанткой, администратор, старший администратор. Ресторан, где я шестой год управляющая. Альберт. Агата. Ипотека, которую нам ещё четыре года платить.
Родители за все эти годы не позвонили ни разу. Я тоже. Сначала из гордости, потом из страха услышать то же самое, потом просто по привычке.
И вот мама приехала и сказала: «Женечка».
В пятницу она позвонила с незнакомого номера с кодом райцентра, с домашнего. Я узнала её с первого «алё».
— Женечка, Лёва на неделе к тебе едет.
— Хорошо. Пусть в среду к одиннадцати приходит в ресторан, шеф будет на месте. С первым утренним автобусом как раз успеет. И пусть возьмёт документы.
— Хорошо-хорошо, — сказала мама. — Ну, не буду отвлекать, работаешь же.
Потом я много раз вспоминала этот разговор. Она сказала «хорошо-хорошо», дважды и быстро. Так отвечают, когда не слушают.
В понедельник, в мой выходной, в двадцать один сорок в дверь позвонили.
Альберт смотрел футбол, Агата лежала в кровати с книжкой. Я открыла. На площадке стоял высокий худой парень в лёгкой не по погоде куртке. У ног — спортивная сумка, набитая так, что на углу разошлась молния, и коробка, перетянутая скотчем крест-накрест.
— Здрасьте, тёть Жень. Я Лев.
Он был так похож на Вовку в двадцать лет, что мне на секунду стало нехорошо. Те же уши, та же привычка втягивать голову в плечи, когда неловко.
— Я тебя в среду ждала. В ресторане.
— Бабушка сказала ехать сразу к вам. — Он покраснел. — Адрес у тёти Нелли взяла. Сказала, вы знаете. Поживу у вас, пока устроюсь.
Я посмотрела на коробку.
— Это что?
— Мультиварка. Бабушка дала. Чтобы я вас не объедал.
Последний автобус в райцентр ушёл в восемь, следующий был в шесть утра. Я отступила от двери.
— Заходи.
Альберт вышел в прихожую, увидел сумку, коробку, парня и посмотрел на меня. Ничего не сказал. Протянул руку:
— Альберт.
— Лев, — повторил Лёва и пожал.
Я вышла на балкон и набрала домашний номер. Мама взяла трубку сразу, словно сидела у телефона.
— Доехал? Ну слава богу.
— Мама, мы договаривались на среду. В ресторан. О том, что он будет жить у меня, разговора не было.
— Ну а куда ему, Женечка? На вокзал? — Голос у неё стал мягким, почти ласковым. — Ты ж сама сказала: разберёмся. Месяц-другой, пока на ноги встанет. Ты ему тётка родная. У тебя трёшка, Нелли говорила. Агаточка в своей комнате, вы в своей. Много ли ему надо? Он тихий.
— Мама…
— Всё, Женечка, тут Мира зовёт. Ты уж там его покорми.
Гудки.
Я стояла на балконе и смотрела во двор. Двадцать лет назад мне собирались стелить раскладушку в проходной комнате, чтобы освободить место для Вовкиной семьи. Теперь я пойду стелить Вовкиному сыну на нашем диване. Мне показалось, что в этом есть какая-то справедливость, которую я пока не могу разглядеть. Или наоборот.
Лёве я постелила в гостиной. Он трижды сказал «спасибо» и лёг, раздевшись не до конца, в футболке и спортивных штанах, будто в любую минуту придётся встать и уйти.
Во вторник я повела его оформлять медицинскую книжку. Кроме паспорта и диплома, у него ничего с собой не было: бабушка сказала, что «тётя на работе всё сделает». Тётя на работе могла сделать одно: позвонить в медцентр, где проходят осмотры наши сотрудники, и записать его побыстрее. Анализы, флюорография, терапевт, зачёт по гигиене. Три тысячи восемьсот. Готово будет в пятницу.
Лёва полез в карман.
— У меня есть, папа пять тысяч дал.
— Оставь, — сказала я. — Тебе ещё жить.
Сказала не подумав и только на улице сообразила: «тебе ещё жить», а не «тебе ещё у нас жить». Наверное, я уже тогда понимала больше, чем себе признавалась.
Вечером Альберт закрыл дверь спальни и сел на край кровати.
— Парень нормальный. Посуду за собой моет, Агате роутер настроил. Дело не в нём.
— А в чём?
— В том, что за нас решили. За тебя. Как тогда.
— Тогда меня выгнали, — сказала я. — А сейчас попросили.
— Попросили бы — ты бы знала, что он приедет в понедельник, а не в среду.
Мне нечего было ответить, и я сказала то, что говорят все, когда нечего ответить:
— Это ненадолго.
— Насколько?
— Не знаю. Найду ему комнату.
— А платить кто будет?
Я промолчала. Как раз об этом я и думала.
Ночью я вышла на кухню попить. Лёва сидел за столом в темноте, лицо подсвечивал телефон. Увидел меня и вскочил.
— Я сейчас лягу.
— Сиди. — Я налила воды и села напротив. — Не спится?
— Диван нормальный. Просто непривычно.
Мы помолчали. Спросить хотелось о многом, но я не знала, с чего начать, и начала с того, в чём разбираюсь.
— Почему повар?
Он оживился. Рассказал, что практику проходил в кафе при гостинице, что заготовочный цех любит больше горячего: там всё по порядку и видно, что ты сделал. Что в колледже у них был преподаватель, который заставлял резать лук кубиком на время, и Лёва уложился в норматив с третьего раза, а потом месяц не мог смотреть на лук. Рассказывая, он улыбнулся и тут же погасил улыбку, будто ему не положено.
— А дома что говорят? Отец, мама?
— Мама рада. — Он помолчал. — Кристинке наконец комнату сделают. Мою. Она с ними до сих пор спит, а ей девять. Обои ещё в сентябре купили, с единорогами. Дед на выходных обещал мою кровать разобрать.
Я поставила стакан.
— А ты?
— А мне всё равно в город. Бабушка сказала, у вас комната свободная, вы сами звали. — Он посмотрел в сторону гостиной, на диван со скомканным одеялом, и опустил глаза. — Я уже понял, что не так.
Не было ни подслушанного разговора, ни случайно найденной записки. Девятнадцатилетний мальчик просто рассказал, как у них дома всё устроено, потому что не видел в этом никакого секрета. Для него это и не было секретом. Обои купили в сентябре, а мириться ко мне приехали в октябре. Кровать собирались разобрать на выходных, значит, обратно его никто не ждал.
И ещё: «Вы сами звали».
Я сидела и раскладывала всё это в голове так же, как по вечерам раскладываю кассовые отчёты: приход, расход, остаток. Мне мама сказала: «Погорячились». Лёве сказала: «Тётя сама звала». Что-то одно было неправдой. А может, и то и другое.
И всё-таки я ещё цеплялась за свою версию. Им тесно, неловко, они не умеют просить. Может, они правда скучали, а заодно решили вопрос с комнатой. Люди часто делают два дела за раз. Я бы на их месте…
На их месте я бы позвонила и спросила.
— Иди спать, — сказала я Лёве. — В пятницу заберёшь книжку, в субботу пойдёшь к шефу. Покажешь себя — будет работа. А жильё найдём.
Я сказала «найдём». Не «я найду» и не «вам найдут». Я сама ещё не знала, кто кому будет искать.
Комнату я нашла в четверг, в обеденный перерыв, на обычном сайте объявлений. Улица Заводская, пятнадцать минут пешком от ресторана. Двухкомнатная квартира: в одной комнате живёт хозяйка, пожилая женщина с котом, вторую она сдаёт. Девять тысяч в месяц и столько же залога. Посмотреть я сходила сама, в том же пустом часу между обедом и вечером. Чисто, диван-кровать, стол у окна, шкаф с перекошенной дверцей.
Хозяйка спросила, кто будет жить.
— Племянник. Девятнадцать лет, повар. Не пьёт, не курит. Посуду моет.
— А вы откуда знаете?
— У меня живёт.
Она согласилась подождать до вторника и записала мой номер.
Вечером я впервые за двадцать лет позвонила брату. Номер продиктовал Лёва, ни о чём не спросив.
— О, сестрёнка, — сказал Вовка так, будто мы созваниваемся каждую субботу. Где-то рядом работал телевизор. — Ну как там Лёвка, не мешает?
— Вова, я нашла ему комнату. Девять тысяч в месяц и девять залог. В субботу на него посмотрит шеф. Если возьмёт, первая зарплата будет через месяц. До неё за комнату должен платить отец. То есть ты.
В трубке стало тихо. Даже телевизор, кажется, сделали потише.
— Жень, ты чего, — голос у Вовки стал обиженным, как в детстве, когда я не давала ему свой велосипед. — У меня кредит за машину. Мира на полставки. Кристинке к зиме всё новое надо. Мать сказала, он у тебя поживёт, у тебя трёшка.
— У меня нет свободной комнаты. Он спит на диване в гостиной.
— Ну так месяц поспит, не барин. — Он хмыкнул. — Ты ж начальница ресторана. Для тебя восемнадцать тысяч — тьфу.
— Это твой сын.
— Это мать с отцом решали, — сказал Вовка, и я поняла, что он говорит правду. Он действительно ничего не решал. Он, кажется, вообще никогда ничего не решал. — С ними и говори.
И отключился.
В пятницу Лёва забрал медицинскую книжку и принёс мне на работу показать. Положил на стол в кабинете бережно, как паспорт на границе. Я полистала: все печати на месте.
— В субботу к десяти. Куртку тебе выдадут. Нож свой есть?
— Есть, в сумке. На выпускной подарили.
— Возьми.
Он ушёл, а через двадцать минут, в самый разгар пятничной посадки, позвонила мама. Я закрылась в кабинете.
— Ты Володе звонила? — Никакой «Женечки». — Ты с родного брата деньги требуешь?
— Я сказала брату, что его сыну нужна комната и что платить за неё должен отец.
— Мы к тебе с открытым сердцем приехали! — Мама почти кричала. — Мы тебя простили! Всё забыли! А ты родному племяннику угол пожалела?
Я не сразу поняла, что меня зацепило. Переспросила, решив, что ослышалась:
— Простили?
— А что ж, нет? — Мама даже удивилась. — Ты тогда отцу такое за столом сказала. При Мире, при всех. Дверью хлопнула, ушла к бабке, а та тебя настроила. Отец двадцать лет переживал, людям в глаза смотреть не мог. И всё равно мы первые приехали. Гордость свою куда подальше засунули. А ты…
Где-то позади неё, в глубине квартиры, раздался голос отца, негромкий и усталый:
— Я ж говорил, Вика.
Что он говорил? Что я не стою поездки? Что я не соглашусь? Что не надо было врать Лёве? Этого я так и не узнала. Мама сказала ещё что-то про неблагодарность, про то, что они меня растили, и первой положила трубку.
Я стояла посреди кабинета. За стеной гремел зал, официанты выкрикивали на кухню номера столов, кто-то уронил поднос. Через минуту мне нужно было выходить: у нас был стол на двенадцать человек с юбилеем.
Двадцать лет я думала, что когда-нибудь они поймут. Не извинятся, настолько наивной я не была, но хотя бы поймут, что выгнать семнадцатилетнюю дочь за одну фразу было слишком. Я думала, что именно это и случилось в прошлую среду. Что поэтому мама сказала «погорячились», а отец сам предложил поехать.
А они меня простили. Двадцать лет виноватой была я. Это мне милостиво позволили вернуться и сразу дали поручение: освободить комнату для Кристинки, как когда-то пришлось освободить для Вовкиной семьи.
Ничего не изменилось. Просто тогда от меня требовалось место, а теперь место и деньги.
Я поправила блузку, вышла в зал и до полуночи работала так, что администратор потом спросила, всё ли у меня в порядке. Я ответила, что всё.
Домой я ехала на такси и по дороге набирала в телефоне заметку. Так я делаю на работе, когда что-то идёт не так: не разбираться, что чувствую, а записать, что у меня есть.
Работа — возьмут или не возьмут, решит шеф. Это Лёвина часть, не моя.
Комната — есть, ждут до вторника.
Деньги — восемнадцать тысяч.
Кто его отправил — родители.
Кто его отец — Вовка.
Кто должен платить — не я.
Понедельник — мой выходной.
Я перечитала. Получилось почти расписание.
В субботу шеф поставил Лёву в холодный цех и полдня молча за ним наблюдал. Я заходила на кухню дважды: проверить поставку зелени и подписать накладную на рыбу. И оба раза видела одно и то же: Лёва режет, Лёва убирает за собой, Лёва переспрашивает и не спорит. Нож у него был недорогой, но хорошо наточенный.
В пять шеф заглянул ко мне в кабинет.
— Руки есть. Голова вроде тоже. Беру стажёром со среды. Но условие одно: живёт в городе. Мне нужен человек, который в восемь утра здесь, а не на трассе.
— Я поняла.
— Ваш? — спросил шеф.
— Племянник.
— А я думал, сын. Похож чем-то.
Я не стала говорить, на кого он похож.
Вечером, когда Агата легла, я позвала Лёву на кухню. Альберт хотел уйти, но я попросила его остаться.
— Шеф тебя берёт. Со среды. Это ты заработал сам, я только привела тебя в цех.
Лёва покраснел и заулыбался, но, посмотрев на меня, перестал. Наверное, по моему лицу было видно, что это не всё.
— В понедельник мы с тобой едем к вам. С вещами. Комната на Заводской есть, хозяйка ждёт до вторника. Девять тысяч и залог. Платить будут те, кто решил, что ты будешь жить в городе: твой отец или дед с бабушкой, как уж они между собой договорятся. Заплатят — во вторник заселяешься, в среду выходишь на работу. Не заплатят — остаёшься дома.
— А работа?
— Тогда работы не будет. Шеф ждать не станет, я его знаю. — Я помолчала. — Лёв, ты тут ни при чём. Агата тебя уже полюбила, Альберт говорит, ты ему роутер настроил. Но жить у нас ты не можешь. Не потому, что ты плохой. Потому что за меня решили, а я не соглашалась.
Он долго молчал и вертел в руках мою кружку с отбитой ручкой.
— Бабушка обидится, — сказал он наконец.
— Обидится.
— Скажет, что вы меня выгнали.
— Скажет. Но ты-то будешь знать, как было.
Он кивнул, встал и ушёл в гостиную. Я слышала, как он долго и медленно застёгивает разошедшуюся молнию на сумке.
В воскресенье утром, когда я собиралась на работу, на кухне пахло сырниками. Лёва стоял у плиты в Агатином фартуке с котиками. Сырники лежали ровные, как на фотографии в меню.
— Это вам на дорогу, — сказал он. — То есть на работу.
Агата съела четыре штуки и попросила рецепт.
В понедельник мы уехали восьмичасовым автобусом. Два часа десять минут пути, как и двадцать лет назад, только дорогу расширили и вместо старого «пазика» теперь ходил большой белый автобус с розетками у сидений. Лёва всю дорогу спал, привалившись к окну. Я не спала.
В этой квартире я не была двадцать лет. Пятиэтажка за универмагом, третий подъезд, второй этаж. Дверь другая, железная, коричневая, с глазком. А звонок тот же, с птичьей трелью.
Открыла Мира, располневшая, в халате, с полотенцем на голове. Увидела Лёву, сумку, меня и молча отступила в глубь коридора.
— Ма-ам, — крикнула она в сторону кухни. — Тут… Женя.
В коридоре ничего не изменилось, кроме обоев. Та же вешалка, тот же сундук для обуви. Дверь в маленькую комнату, бывшую Вовкину, потом детскую, потом Лёвину, была открыта. Я увидела то, о чём рассказывал Лёва. Разобранная кровать стояла у стены: боковины отдельно, матрас отдельно. На полу лежали четыре рулона обоев, верхний надорван, и в прорехе виднелся розовый единорог с радужной гривой. На подоконнике в ряд сидели Кристинкины куклы.
Лёва тоже это увидел. Остановился на пороге и тихо сказал, ни к кому не обращаясь:
— Уже разобрали.
Мама вышла из кухни, вытирая руки о передник. Увидела нас и на секунду растерялась. Растерянной я её раньше никогда не видела. Потом лицо собралось.
— Это что ж такое? Привезла обратно? Как посылку?
— Нет. Привезла к отцу. Вова дома?
Вовка был дома: он водителем на хлебозаводе, работает в ночь, а днём отсыпается. Он вышел из той самой комнаты, которая двадцать лет назад была моей, в трусах и майке, щурясь. Увидел меня и пошёл обратно одеваться.
Отец сидел на кухне, на том же месте у окна, где сидел тогда. Перед ним стояла чашка чая и лежала газета с телепрограммой.
Садиться я не стала. Положила на стол листок из рабочего блокнота: адрес на Заводской, телефон хозяйки, сумма — девять плюс девять. Ниже: «Стажёр холодного цеха, со среды, 8:00».
— Лёву берут на работу. Он добился этого сам, шеф проверял его целый день. Берут при условии, что Лёва живёт в городе. Вот комната. Хозяйка ждёт до завтрашнего вечера. Восемнадцать тысяч за первый месяц, дальше он будет платить с зарплаты. Если до завтра комната оплачена, в среду он работает. Если нет, он живёт здесь. Это решаете вы. Не я.
Вовка вошёл на кухню, уже в джинсах, и встал в дверях.
— Жень, ну я ж говорил, у меня кредит…
— Ты говорил, что решали мама с папой. Вот они.
Мама всплеснула руками.
— Да как же так можно? Мы ж к тебе как к дочери приехали!
— Как к дочери, — повторила я. — Двадцать лет назад на этой самой кухне вы сказали, что я вам не дочь. Я поверила. Научилась так жить. А когда понадобилась комната, я снова дочь и снова должна подвинуться.
— Да кто тебя двигает! Мальчишке помочь…
— Мальчишке я помогла. Книжку сделала, к шефу привела, комнату нашла. А платить за то, что вы решили без меня, я не буду. Вы сказали ему, что я сама звала. Я не звала.
— Значит, вот как, — сказала мама. — Бабка тебя всё-таки настроила. Царство ей небесное.
Я не ответила.
Отец за всё это время не произнёс ни слова. Теперь он взял со стола листок, прочитал, сложил пополам и убрал в нагрудный карман рубашки. Я ждала, что он скажет хоть что-нибудь: «уходи», «садись», «ну». Он молчал.
Тогда я повернулась к Лёве.
— Звони, если что. Мой номер у тебя есть.
— Тёть Жень, — сказал он. — Спасибо. За книжку.
Мама проводить не вышла. Вовка ушёл обратно в комнату. Мира в коридоре прижалась к стене, пропуская меня, и посмотрела вслед с непонятным выражением: не злым, скорее удивлённым.
Обратный автобус уходил в половине третьего. Час я просидела на автовокзале с кофе из автомата и не знала, правильно ли поступила. Если они не заплатят, Лёва останется без работы, и выйдет, что из-за меня. Если бы я оставила его у себя, я бы снова жила по их расписанию. До следующей комнаты, следующего внука, следующей просьбы «как к дочери».
Я свой выбор сделала. Дальше выбирать было не мне.
Во вторник в семь двадцать вечера, когда я подписывала акт списания по бару, позвонила хозяйка с Заводской.
— Евгения? Это насчёт комнаты. Ваши приехали.
— Мои? — У меня почему-то сел голос.
— Мальчик ваш и дед его. Пожилой такой, строгий. Восемнадцать тысяч наличными отдал, расписку попросил, всё два раза пересчитал. Комнату осмотрел, дверцу у шкафа сам поправил, у меня отвёртка нашлась. Сказал: если что с мальчиком, звонить ему, а не вам. Телефон оставил.
Я поблагодарила и положила трубку. Посидела немного. Потом подписала акт не перечитывая, и его потом пришлось переделывать.
Позже позвонил Лёва. Рассказал коротко: вчера бабушка плакала, папа сказал, что денег у него нет, и ушёл на смену. А сегодня дед снял деньги с пенсионной карты и сказал: «Собирайся». Поехали трёхчасовым. Всю дорогу дед молчал. В городе спросил у водителя автобуса, как пройти на Заводскую, хотя у Лёвы в телефоне был навигатор. На прощание сказал: «Работай. Не позорь».
— Про вас ничего не говорил, — виновато добавил Лёва.
— Ничего страшного.
Это была правда. Я и не ждала.
В среду в восемь утра Лёва стоял в холодном цехе в белой куртке, коротковатой ему в рукавах. Я пришла раньше обычного, у нас была инвентаризация склада, и перед тем как спуститься в подсобку, заглянула на кухню.
В пакете у меня была банка крыжовенного варенья. Она неделю простояла в холодильнике на дверце, за кетчупом, и никто её не открыл.
— Это тебе, — сказала я и поставила банку на край его стола, подальше от разделочной доски. — В комнату. К чаю.
— Бабушкино? — Лёва посмотрел на крышку. — Вы что, не ели?
— Я крыжовенное с детства не люблю. Его Вова любил. А я вишнёвое.
Он посмотрел на меня, потом на банку и ничего не спросил. Отнёс её в свой шкафчик и вернулся к доске. Шеф крикнул ему что-то про лук: кубиком, ровнее. Лёва ответил «да, шеф» и стал резать.
Через две недели, в субботу утром, мама снова позвонила с домашнего. Сказала, что у отца в воскресенье день рождения, шестьдесят три, соберутся свои.
— Я в воскресенье работаю, — сказала я.
— Ну хоть позвони ему.
— Позвоню.
Она помолчала, будто ждала чего-то ещё. Я тоже молчала. Сказать мне было нечего, кроме правды: в воскресенье у нас два банкета, и Лёва в холодном цехе отвечает за нарезку на оба.
В воскресенье в обеденный перерыв я набрала домашний номер. Трубку взял отец.
— С днём рождения, пап.
Пауза была долгой. Где-то за ним работал телевизор и звенели тарелки.
— Ну, — сказал он. — Спасибо.
И положил трубку.
Я вернулась в зал. В пустом часу между обедом и вечером официанты раскладывали приборы на сорок персон, а из кухни пахло жареным луком.