Раскладушку Маша поставила в кладовке.
Кладовкой эту комнатку называли ещё прежние хозяева: два шага в ширину, три в длину, окно в малинник и гвоздь в стене вместо вешалки. Потом, когда я приезжала в отпуск, там спала я сама и сама же говорила, что мне так удобнее: не надо поднимать детей, не надо никого теснить. Поэтому, когда сестра распахнула передо мной дверь и сказала: «Ну, располагайся», — я только кивнула и закатила внутрь оба чемодана.
Два чемодана и сумка с документами. Всё, что я везла из Екатеринбурга после девяти лет.
— Бельё на веранде в шкафу, — сказала Маша. — Только синее не бери, синее детское.
Я приехала последним автобусом и от остановки полкилометра шла по гравийке. Колёсики чемоданов застревали в каждой выбоине. У калитки я остановилась передохнуть и тогда увидела колышки. Они торчали из земли возле старой антоновки, белый шпагат между ними был натянут ровно, будто по уровню. Прямоугольник захватывал половину смородины и упирался прямо в ствол.
Антоновку я посадила сама весной пятнадцатого года, через неделю после того, как подписала договор. Купила саженец на рынке за триста рублей и полдня выбирала место.
— А это что? — спросила я, когда мы с Машей уже стояли на веранде.
— Саша что-то размечает. Не трогай, он ругаться будет.
Я решила, что теплицу. Одна у них уже была, поликарбонатная, за домом; может, захотели вторую. Странным мне показалось только, что её размечают у самой яблони, но я устала с дороги и дальше спрашивать не стала.
Маша налила мне чаю в кружку с котом — не в мою. Моя, белая с синей полосой, которую я каждый год оставляла здесь на полке, куда-то делась. Сестра села напротив.
— Ты надолго?
— До середины октября. Я же говорила.
— Ты говорила: поживу.
Этот разговор я помнила. Две недели назад я позвонила ей из пустой съёмной квартиры, где уже не было ни штор, ни холодильника, и сказала: «Маш, я поживу на даче до октября, пока работу ищу». Она ответила: «Ну приезжай». Про октябрь не сказала ничего. Девять лет на телефонной линии приучили меня слышать не только ответ, но и то, на что не ответили. И всё-таки тогда я решила, что она просто пропустила это мимо ушей.
— Мы в сентябре по выходным хотели ездить, — сказала Маша. — Яблоки, картошку докопать.
— Ездите. Я вам не помешаю.
Она пожала плечами и унесла свою кружку в дом.
Объяснять ей, почему я вернулась, я не стала: она и так знала. Хозяйка квартиры, которую я снимала шесть лет, в июне решила её продать. Похожая однушка в том же районе теперь стоила почти вдвое дороже. В контакт-центре банка, где я все девять лет просидела на линии, перевести меня на удалёнку отказались: сложные звонки, сказали, только из офиса. Я посчитала, сколько останется после залога за новую квартиру, и поняла, что буду работать, чтобы платить за жильё рядом с работой. А здесь была мама, была дача и был город, где комната стоит пятнадцать тысяч.
Накоплений хватало месяца на три, если не шиковать. Снимать комнату, пока не найду работу, значило отдать за осень изрядную часть этого запаса. Дача решала вопрос. Дом утеплённый, есть печка и обогреватель, до середины октября жить можно спокойно. К тому времени, рассчитывала я, я уже устроюсь и сниму что-нибудь в городе.
Мамина однушка не годилась: там один диван, и спит на нём мама.
В пятницу утром я поставила в холодильник кефир и йогурты, а через час нашла их на нижней полке, за кастрюлей с супом.
— Верхняя детская, — сказала Маша, не оборачиваясь от плиты. — Там у младшей творожки.
К обеду я выучила ещё несколько правил. Грядки у забора не поливать: там морковь, ей много не надо. В большую комнату без стука не заходить: там дети. Электрочайник после себя доливать. В душевой кабинке, которую Саша прошлым летом собрал у сарая, не стоять дольше десяти минут: бак маленький. Каждое правило по отдельности было разумным. Вместе они звучали так, будто мне выдали памятку для посетителей.
Ещё я заметила, как Маша говорит. «У нас тут клещей нет». «Наша веранда к вечеру тёплая». «Мы в этом году огурцов закрыли сорок банок». Я и раньше слышала от неё «наша дача» и никогда не цеплялась: так говорят про любое место, где проводят лето. Теперь же ловила себя на том, что считаю эти «наши», как когда-то считала в отчётах повторные обращения. И сама на себя за это злилась.
В одиннадцать мне позвонили из контакт-центра областного банка: резюме я отправила ещё из Екатеринбурга. В доме гремел мультик, старший племянник спорил с сестрой из-за планшета, и я ушла на скамейку у калитки. Разговаривали минут двадцать. Девушка на том конце задавала вопросы, которые я сама когда-то задавала стажёрам, и я отвечала так, как хотела бы, чтобы отвечали мне. В конце она пригласила меня во вторник к девяти на тестовый день, в офис у вокзала.
Я посмотрела расписание. Первый автобус от «Берёзки» уходил в семь десять и шёл до вокзала сорок минут. Успевала.
— Ты что, отсюда в город на работу ездить собралась? — спросила Маша, когда я вернулась.
— Пока да.
— Каждый день?
— Если возьмут — каждый день.
— Я думала, ты на пару недель.
Повторять про октябрь я не стала.
Вечером, когда все легли, я долго лежала на раскладушке и считала в телефоне. Комната в городе — пятнадцать тысяч и столько же залог. Если снимать сейчас, без работы, придётся отдать почти треть того, что есть. Если дотянуть до первой зарплаты, из запаса уйдёт только залог. Я решила потерпеть. В понедельник они и так уезжают: детям первого в школу.
Через тонкую стенку я слышала, как Маша разговаривает по телефону в соседней комнате. Слов не разбирала, только обрывки: «…с понедельника… Саша на неделю отпуск взял… да нормально всё…» Я подумала, что перед школой они собрались по магазинам.
В субботу Саша привёз со станции маму. Она приезжала каждую субботу к своей клубнике — три грядки у сарая, которые, кроме неё, никто трогать не смел, — и уезжала вечерним автобусом, в семнадцать сорок.
— Худая-то какая, — сказала мама и обняла меня. Потом заглянула в кладовку, увидела раскладушку и чемоданы. — Ну, одной-то много и не надо.
Во вторник мне нужно было выглядеть как человек, которого стоит взять на работу. Два жакета и блузка девять дней пролежали в чемодане и стали похожи на мятую бумагу. Гвоздь в кладовке держал только куртку. Я нашла на веранде утюг, отпарила всё на кухонном столе, подстелив полотенце, и пошла в большую комнату.
Шкаф там стоял ещё от прежних хозяев. Дубовый, тяжёлый, с зеркалом на дверце: когда я покупала дом, его так и не смогли вынести. Я открыла створку. Детские куртки, Сашины рабочие штаны, пакет с купальниками. Справа, у самой стенки, оставалось место. Я сдвинула вешалки, повесила свои вещи и закрыла дверцу.
Маша вошла с тазом белья как раз в ту секунду, когда я отпускала ручку. Поставила таз на пол, открыла шкаф и посмотрела на мои жакеты.
— Это что?
— Мне во вторник на собеседование. В кладовке помнётся.
— А спросить?
— Маш, я только повесила.
Она вынула мои вешалки одну за другой и протянула мне.
— Это наш дом, а ты здесь только гостья! Захотела — приехала, захотела — в шкаф полезла. Тут дети живут!
Мама стояла в дверях с миской клубники. Племянники на диване затихли.
— Маша, — сказала мама. Помолчала и повернулась ко мне: — Кристин, ну правда. Там же детское всё. Повесь у себя.
Я взяла вешалки. Жакеты были ещё тёплые от утюга.
Странно, но первой пришла не обида. Пришло чувство, что меня поймали на том, в чём я виновата сама. Ведь это я девять лет спала в кладовке. Я сама говорила: «Мне там удобнее». Я сама, уезжая, отдала Маше ключи на крыльце и сказала: «Пользуйтесь, считайте своей, только за домом смотрите». Тогда мне хотелось, чтобы они не чувствовали себя здесь в гостях. А в гостях теперь оказалась я.
Я повесила жакеты на гвоздь, один поверх другого, и вышла в сад, чтобы ни с кем не разговаривать.
Саша стоял у антоновки с рулеткой и блокнотом. Колышков за утро прибавилось: шпагат теперь обходил прямоугольник дважды, по внутреннему контуру и по внешнему.
— Под теплицу? — спросила я.
Он поднял голову и посмотрел на меня с удивлением.
— Под какую теплицу? Пристрой. Шесть на четыре, к большой комнате. Детям отдельную, а то старший уже с сестрой жить не хочет.
— Пристрой, — повторила я.
— Ну. В понедельник к десяти блоки привезут. Я неделю отпуска взял, фундамент залью, пока сухо. А весной стены.
Он говорил спокойно и даже охотно, как говорят о деле, которое долго обдумывали и наконец решились.
— А яблоню куда?
— Антоновку? Спилим. Она кислая, всё равно никто не ест.
Я посмотрела на ствол. За одиннадцать лет он стал втрое толще моего запястья.
— Саша, а кто тебе сказал, что можно?
Он нахмурился — не зло, а так, как хмурятся, когда вопрос кажется странным.
— Маша. Ты ж дачу нам оставила. Сказала, когда уезжала: считайте своей. А документы, Маша говорит, переделаем, как ты приедешь, тебе не к спеху.
Мне нужно было переспросить. На линии этому учат первым делом: если человек сказал то, что меняет весь разговор, повтори и убедись, что поняла правильно.
— Правильно я понимаю: Маша тебе сказала, что я отдала вам дачу и собираюсь переоформить её на вас?
— Ну… — Он перевёл взгляд с меня на дом. — Не так прямо. Но она говорила: Кристина нам дачу оставила, она не вернётся, у неё там своя жизнь. Я и не спрашивал. Мы девять лет тут.
— Я сказала: пользуйтесь.
— Так это одно и то же.
— Нет.
Он замолчал. Провёл корпусом рулетки по штанине, будто стирал с неё что-то.
— Я задаток отдал. Тридцать восемь тысяч.
— Когда?
— Во вторник. — Он помолчал. — Маша знала, что ты едешь. Сказала, ты на пару недель и тебе всё равно.
Он сунул блокнот в карман.
— Ты с Машей поговори. Я думал, вы договорились.
И пошёл к машине, на ходу доставая сигареты.
Теперь всё, что было с четверга, сложилось по-другому. Кладовка, «ты надолго», «ты говорила — поживу», полка в холодильнике, шкаф. Я думала, это привычка: девять лет здесь хозяйничали они, вот мне по инерции и показывают моё место. Но в понедельник должны были привезти блоки, Саша взял отпуск. До понедельника Маше нужно было, чтобы я оставалась гостьей, которая на пару недель и которой всё равно. А потом здесь появился бы фундамент, через год стены, ещё через год — комната её сына на моей земле. И любой разговор о том, чья это дача, звучал бы как попытка отнять у ребёнка комнату.
И ещё одно я поняла: Саша отдаёт деньги за то, во что поверил с Машиных слов.
Провожать маму на автобус я пошла сама. Саша предложил подвезти, но я сказала, что мы пройдёмся.
— Мам, ты знала про пристрой?
— Маша что-то говорила. — Мама поправила на плече сумку с клубникой. — Саша давно хочет.
— А что я им дачу отдала, тоже говорила?
Шагов десять мама шла молча.
— Говорила, что ты обещала. Кристин, ну а что мне было делать? Ты там, у тебя своя жизнь, замуж не собираешься, детей нет. А они тут каждое лето. Я думала, вы между собой решили.
— Мы не решали.
— Ну и я не лезла.
Это была правда. Мама никогда не лезла. Она приезжала к своей клубнике и к внукам, ей было хорошо, когда всем хорошо, а если кому-то было плохо, она старалась этого не замечать.
— Мам, а крышу четыре года назад кто оплатил?
— Ты, — ответила она не сразу. — Ну и что? Они тут всё лето горбатятся.
— А взносы? А налог?
— Кристина, не руби сгоряча. Они тебе родные.
Из-за поворота показался автобус. Мама поцеловала меня в щёку, поднялась в салон и уже из окна покачала головой — то ли мне, то ли себе.
На обратном пути я остановилась у пожарного щита и открыла переписку с Машей. Пролистала далеко назад, мимо детских фотографий с днями рождения, мимо новогодних поздравлений, до июня двадцать второго.
«Кристин, крыша над большой комнатой течёт, Саша посчитал профнастил с работой — шестьдесят. Скинешь? Дача-то твоя».
Ниже — мой перевод и её «спасибо, родная».
Потом я открыла банковское приложение и набрала в поиске «Берёзка». Десять переводов, каждый март, начиная с семнадцатого года: до отъезда я носила взносы в правление сама. Налог на участок и дом приходил мне на Госуслуги, и я ни разу его не просрочила. Всё это я знала и раньше. Просто никогда не держала в голове разом.
Шла я медленно. Устраивать войну мне не хотелось. Хотелось, чтобы в понедельник на мою землю не выгрузили блоки и чтобы во вторник я уехала на собеседование из своего дома, а не из чужого. И ещё я думала о том, что со вторника, если меня возьмут, буду уезжать в семь утра и возвращаться к восьми вечера. Весь день дом будет стоять с теми, у кого есть ключи и кто считает его своим. Одного отменённого заказа на блоки для этого мало.
Ужинали на веранде, как всегда в хорошую погоду. Маша пожарила картошку с лисичками, которые утром набрала на опушке. Дети поели первыми и ушли в большую комнату к планшету. Саша весь ужин смотрел в тарелку. Маша дважды спросила, что случилось, он дважды ответил: «Ничего».
Я сходила в кладовку за синей пластиковой папкой на кнопке, в которой возила все документы, и положила на стол два листа: договор купли-продажи от апреля пятнадцатого года и свидетельство о государственной регистрации права.
— Это что? — спросила Маша.
— Это на чьё имя записан участок. И дом на нём.
Бумаги она в руки не взяла.
— Я знаю, на кого он записан.
— Ты знаешь, — сказала я. — Саша, а ты?
Саша взял свидетельство, прочитал, положил обратно и посмотрел на жену.
— Маш. Ты говорила, она отдала.
— Она сказала: считайте своей! — Маша повернулась ко мне. — Сказала же? На крыльце, когда уезжала!
— Сказала. И добавила: только за домом смотрите. Я хотела, чтобы вы здесь жили и не чувствовали себя в гостях. Что отдаю вам дачу, я не говорила ни тогда, ни потом.
— Ты девять лет сюда носа не казала!
— Две недели каждый август. В кладовке.
Я положила рядом телефон экраном вверх, с открытым сообщением про крышу. Маша прочитала, и у неё покраснела шея — так было с детства, когда её на чём-нибудь ловили.
— Я тебя на твою крышу просила, потому что крыша твоя, — сказала она. — А всё остальное здесь — мы. Теплица — наша. Крыльцо Саша перебрал. Забор красили. Огород, дети, каждое лето…
— Да, — сказала я. — Теплица ваша, крыльцо Саша перебирал, я помню. Вы девять лет жили здесь каждое лето и за это ничего не платили. Взносы и налог все эти годы платила я. И крышу.
— Ты мне счёт выставляешь?
— Нет. Я говорю, как было.
— У тебя ни мужа, ни детей! — Голос у неё сорвался. — Зачем тебе дача? У меня двое в двушке. Ты бы её через год продала, я тебя знаю. Приехала, огляделась — и продала.
— Я не собираюсь её продавать. Я собираюсь в ней жить.
Маша замолчала. Кажется, этого она не ожидала.
— Что ты хочешь? — тихо спросил Саша.
Я сказала то, что решила по дороге от остановки.
— Пристроя не будет. Блоки, пожалуйста, отмени, пока их не привезли. Я живу здесь до октября, как говорила, а может, и дольше. Приезжать вы можете: позвоните, договоримся, я открою. Ключи оставьте.
— Ключи, — повторила Маша.
— Оба комплекта.
— Ты нас выгоняешь.
— Я прошу ключи от своего дома.
Маша встала так резко, что качнулся стол.
— Да подавись ты своей дачей. Мы завтра же уедем. Саша, собирай.
Она ушла в дом и хлопнула дверью так, что в окне дрогнула занавеска.
Саша остался. Он ещё раз взял договор и долго смотрел на последнюю страницу, где стояли моя подпись и цена — двести восемьдесят тысяч.
— Блоки в понедельник с утра отменю, — сказал он наконец. — Задаток, может, не весь вернут.
Я промолчала. Это были не мои тридцать восемь тысяч и не моё решение, и делать вид, что я могу ему тут чем-то помочь, было бы нечестно.
— Давай я повторю, чтобы потом не было разговоров, — сказала я. — Пристроя нет. Блоки ты отменяешь в понедельник. Ключи — оба комплекта. Приезжаете — по звонку.
— Понял, — сказал он.
Я записала это в телефон, как записывала когда-то итог каждого трудного звонка, и сама удивилась, насколько спокойно у меня это получилось.
Ночью за стенкой долго разговаривали. Слов я не разбирала, только интонации: Маша говорила быстро и высоко, Саша — редко и глухо. Один раз Маша заплакала. Я лежала на раскладушке, смотрела в тёмное окно, на малинник, и думала, что могу сейчас встать, постучать и сказать: ладно, забудьте, стройте. И знала, что не встану.
Собирались они с утра. Маша сняла занавески в большой комнате: она шила их сама, и это было честно. Забрала роутер, детские надувные матрасы, мангал, банки с огурцами из подпола — все сорок; я слышала, как Саша вслух считает их, перенося к машине.
Старший племянник, проходя мимо меня с рюкзаком, остановился.
— Тёть Кристин, а мы на осенние приедем?
— Если мама позвонит — конечно.
Он кивнул, как кивают взрослым, которые отвечают не на тот вопрос, и пошёл к машине.
Саша вытаскивал колышки. Делал он это аккуратно, по одному, сматывал шпагат на палку и складывал всё в багажник. Потом подошёл и протянул мне связку: ключ от дома, ключ от сарая и маленький — от замка на калитке.
— Мой комплект.
— Спасибо.
— Надо было у тебя спросить, — сказал он. — Я ж думал…
Он махнул рукой и не договорил.
Машины ключи я нашла уже после их отъезда, на подоконнике веранды рядом с геранью. Она положила их туда молча, пока я застёгивала младшей сандалию.
Я вернулась в дом. В большой комнате было светло и пусто, без занавесок окна казались больше. На обоях остались светлые прямоугольники от детских плакатов. Я закатила туда чемоданы и открыла шкаф. Теперь он был пустой весь, только на дне лежала забытая детская варежка. Я повесила свои жакеты, а варежку убрала в пакет, чтобы отдать. Потом пошла на кухню и в глубине нижнего шкафа, за пачками соли и соды, нашла свою белую кружку с синей полосой.
Вечером я засыпала ямки от колышков. Их было двенадцать.
В понедельник в восемь двадцать пришло сообщение от Саши: «Блоки отменил. Задаток вернут, кроме пяти тысяч за отмену». Я прочитала его дважды и ответила: «Спасибо, что написал». Больше он ничего не прислал.
Во вторник я вышла к автобусу без десяти семь, заперла дверь своим ключом, а два других комплекта положила в ящик комода в большой комнате. Тестовый день прошёл так, как проходят все тестовые дни: восемь часов в наушниках, чужие претензии и чужая злость, которая на самом деле не про тебя. Перезвонить обещали до пятницы.
Мама позвонила вечером того же дня.
— Маша говорит, ты их выставила.
— Я забрала ключи, мам.
— Ну… — Она помолчала. — Она плачет.
— Я знаю.
— Кристина, вы же сёстры.
— Поэтому я ничего и не стала говорить при детях. Мам, в субботу приедешь? У тебя клубника усами заросла.
Мама снова помолчала.
— А можно?
Я не сразу поняла, о чём она спрашивает. Потом поняла.
— Приезжай, мам. Я к автобусу выйду.
Из банка позвонили в четверг и взяли на стажировку с седьмого сентября. Теперь я каждое утро уезжала первым автобусом и каждый вечер возвращалась последним, шла полкилометра по гравийке, уже без чемоданов, и открывала калитку своим маленьким ключом.
Маша написала в середине сентября, в среду, когда я ехала со смены. Впервые за две с половиной недели.
«В субботу можно приедем? Яблоки снять. Саша хочет теплицу разобрать, она наша, заберём».
Я посмотрела в окно на тёмные поля, на огни «Берёзки» впереди и ответила:
«Приезжайте к одиннадцати. Ключи не нужны, я дома».
В субботу я встала рано, сняла с антоновки первые яблоки и сложила их в ведро у крыльца. Они оказались такими же кислыми, как говорил Саша.
Я всегда такие любила.