В понедельник я вернулась с ночной смены в начале девятого и в коридоре споткнулась о собственную гладильную доску. Она стояла поперёк прохода. К ней была прислонена коробка с моими зимними сапогами, а сверху лежали плед и маленькая подушка, на которой я отсыпалась после ночей.
— Анечка, ты? — Раиса Аркадьевна выглянула из кухни с полотенцем на плече. — Не трогай пока, я вечером Максима попрошу на балкон вынести. Мне одной тяжело.
Я заглянула в маленькую комнату. На подоконнике, где у меня жил один-единственный кактус, теперь теснились фиалки в пластиковых горшках. Я машинально их пересчитала: семь. На двери висело на плечиках её зимнее пальто с песцовым воротником. Дорожное покрывало, с которым она приехала, исчезло, диван был застелен её собственным, с кистями. В углу, где раньше стояла моя доска, появилась коробка, перевязанная бечёвкой. На боку маркером было написано: «Зимнее».
— Вы за вещами ездили? — спросила я.
— В субботу, пока ты на работе была. Такси туда и обратно, грабёж. — Она поправила горшок, который и так стоял ровно. — Холода начинаются, а я тут в одной кофте. И цветы жалко, загубят.
— Кто загубит? Там же никого нет.
— Батареи ещё не дали, померзнут. — Она отвернулась к подоконнику. — Я, Анечка, до весны у вас, наверное. Максим сказал: живи, мама, сколько надо. Там после ремонта жить невозможно: пыль, короба в ванной разворочены, сырость пошла.
Я сказала, что очень устала, и ушла в спальню.
Тогда мне казалось, что я просто устала. Ночь выдалась тяжёлой: на Садовой прорвало лежак в подвале, и до четырёх утра я обзванивала аварийку, мастера участка и жильцов первого этажа, которые хотели знать, кто им заплатит за ламинат. Я диспетчер управляющей компании. Работаю день, ночь, отсыпной, выходной. Двенадцать часов принимаю заявки, распределяю их по мастерам, отвечаю людям, которые звонят в ярости. Чинить сама ничего не могу, отменять ничьих решений тоже. Моя работа в том, чтобы каждая заявка попала к тому, кто её выполнит, и чтобы никто не потерялся.
Дом свекрови на Луговой, двенадцать, входит в мой участок. Раиса Аркадьевна знает это три года и все три года звонит мне прямо на смену: то в подъезде перегорела лампочка, то соседи сверху топают, то в почтовом ящике реклама. Ещё в августе я сама ей сказала, что в третьем подъезде будут менять стояки: воду отключат, в ванных вскроют короба. Работы назначили на две недели, с середины сентября. Тогда она и попросилась к нам.
— Две недели, Анечка. Я тихо, вы меня не заметите.
Максим посмотрел на меня. Я кивнула. Маленькая комната вообще-то была моей: там я спала днём после ночных, чтобы не мешать Максиму вечером и чтобы он не мешал мне утром. Но две недели — не срок. Я перебралась отсыпаться в спальню, повесила там плотную штору и решила, что переживу.
Не заметить её оказалось невозможно уже через три дня. Банки с крупой на кухне переехали на другую полку, потому что «так удобнее». Мои кастрюли ушли вниз, её сковородка встала наверх. Рубашки Максима теперь гладила она, и делала это при мне, будто показывала, как надо. Когда я после дневной смены открывала холодильник, там стоял суп, который мне есть не предлагали, но и не запрещали. Я ела его, говорила спасибо и чувствовала себя квартиранткой, которой разрешили пользоваться плитой.
В конце сентября, в тот день, когда она должна была вернуться домой, Раиса Аркадьевна сказала, что работы затянулись.
— Сварщики не успевают, перенесли. Ещё недели две, а потом приёмка.
Я поверила. Такое случается постоянно: у меня полжурнала состоит из «перенесено по вине подрядчика». Мне бы и в голову не пришло проверять свекровь по рабочей базе. Я считала это стыдным, вроде как читать чужие письма.
А вечером, когда Максим ещё не пришёл, она добавила, понизив голос:
— Только ты ему не говори, что я тебе сказала. Это ведь он меня попросил ещё побыть. Ему без тебя по ночам пусто, а признаться стесняется. Мужики, Анечка, все такие.
Я тогда долго мыла одну и ту же тарелку. Значит, Максиму пусто без меня по ночам, и его мама закрывает эту пустоту. Работу я менять не собиралась: ночные смены оплачиваются лучше, а ипотеку мы платим пополам. Раз мужу так спокойнее, значит, потерплю. Мне не хотелось быть женой, которая выставляет его мать за дверь.
В понедельник я лежала в спальне за плотной шторой и не спала. За стеной бубнил телевизор. Потом Раиса Аркадьевна говорила по телефону, не слишком тихо:
— У сына живу, да. Хорошо мне тут. А чего одной в пустых стенах сидеть? Нет, Галя, она не против. Куда она денется.
Я накрыла голову подушкой. Фраза «куда она денется» осталась со мной до вечера.
Максим пришёл около семи. Ужин стоял на столе: его мама жарила котлеты. Она рассказывала, как в магазине обвесили соседку. Максим кивал и ел, а я смотрела, как он ест, и пыталась понять, видит ли он мою гладильную доску в коридоре. Он видел. После ужина он сам, без просьбы, вынес её на балкон вместе с коробкой сапог.
Поговорить мы смогли только в одиннадцатом часу, в спальне.
— Мама говорит, что останется до весны, — сказала я.
Он помолчал, глядя в телефон.
— Ань, ну потерпи. Ей одной в той квартире тоскливо, ты же видишь, какая она стала после папы. — Он наконец поднял глаза. — И тебе же полегче. С твоими ночами.
«Мне полегче?» — подумала я. Я не просила, чтобы мне было полегче. Мне было нормально так, как мы жили до четырнадцатого сентября. Но спорить с этим «полегче» значило спорить с ним самим. Я решила, что он так себя уговаривает: раз жене будто бы легче, то и маме можно остаться. Его мать сказала, что он её позвал. Он сейчас просил потерпеть. Картина сходилась, и в этой картине я оказывалась человеком, которого просто поставили перед фактом.
Я не спросила его прямо, просил ли он маму остаться. После «он стесняется» такой вопрос прозвучал бы как ловушка, а ловить мужа мне не хотелось. Наверное, это была моя главная ошибка той осени. Я привыкла думать, что у других есть причины, которых я не вижу, и что эти причины важнее моих неудобств.
Во вторник у меня был выходной. Я прожила его как в гостях: спрашивала, можно ли включить стиральную машину, и сама не заметила, как начала спрашивать.
В среду я вышла в дневную смену. Утро ушло на привычное: засор на Полевой, лифт на Строителей, бабушка с Садовой, которая каждую неделю звонит проверить, работает ли наш телефон. К обеду схлынуло. Я налила чай и открыла карточку дома на Луговой, двенадцать.
Пальцы у меня на мышке были холодные. Дом мой, участок мой, карточку я открываю по двадцать раз на дню, когда приходят заявки, и никаких правил я не нарушала. Но открывала я её не из-за заявки, и сама это прекрасно знала.
Строчка нашлась сразу. «Подъезд 3. Замена стояков ХВС, ГВС, канализации. Выполнено 30.09. Приёмка 02.10, замечаний нет». Ниже шла таблица допуска по квартирам: при замене стояков мастер обязан отметить, кто и когда пустил его в квартиру. Потом, если у кого-то потечёт, это пригодится. Я нашла тридцать четвёртую. «24.09 — доступ предоставлен собственником». Это я помнила: тогда Раиса Аркадьевна ездила на Луговую открыть рабочим. И вторая отметка: «02.10, контрольный осмотр — открыл проживающий, не собственник. С собственником согласовано по телефону».
Я перечитала её три раза. Сначала подумала про ошибку мастера: перепутал квартиру. Потом решила, что свекровь кого-то попросила присмотреть, соседку, например. Но соседку мастер записал бы как соседку. «Проживающий» значит, что человек там живёт. К тому же второго октября Раиса Аркадьевна была у нас, я хорошо это помнила: в тот день она пекла шарлотку и рассказывала, что сварщики так и не пришли.
Больше в базе ничего не было и быть не могло. Кто живёт в квартире, по чьему разрешению и на каких условиях — этого мне не узнать ни по одной служебной записи. Можно было показать распечатку Максиму. Я представила, как он посмотрит на неё и скажет: «Ань, мастер напутал». И что я ему отвечу?
Значит, надо было ехать самой.
В четверг я выходила в ночь, поэтому день у меня был свободен. Без двадцати двенадцать я стояла у третьего подъезда на Луговой, двенадцать. Код я знала: сама рассылала его аварийщикам. На четвёртом этаже пахло свежей краской, на стене у тридцать четвёртой ещё белели следы штукатурки после работ. Я позвонила.
Открыл парень лет двадцати, в спортивных штанах, с кружкой в руке. Из комнаты доносилась музыка.
— Здравствуйте. Я из управляющей компании, — сказала я. Это была правда, и от неё мне стало только хуже. — После замены стояков жалобы есть?
— О, как раз! — обрадовался он. — Кран в ванной подтекает, вот тут, у гайки. Мы хозяйке говорили, она сказала — сами звоните.
— Позвоните в диспетчерскую, номер на двери подъезда, мастера пришлют. — Я помолчала. — Вы давно здесь живёте?
— С первого. Мы с Ксюхой снимаем, на год договорились. — Он отхлебнул из кружки. — Раиса Аркадьевна сказала, она теперь у сына живёт, ей там удобнее.
За его плечом виднелась прихожая. На крючке, где три года висела авоська свекрови, теперь висел чужой рюкзак. Зелёного кресла я не увидела, обзор закрывала дверь в комнату. Мне и не надо было его видеть.
— Спасибо, — сказала я. — Звоните насчёт крана.
На улице я села на лавку у детской площадки и просидела минут двадцать. Удивляться было уже нечему: всё это я поняла ещё в среду, над таблицей. Теперь передо мной стоял другой вопрос, тяжелее. «Максим сказал: живи, мама, сколько надо». «Он сам меня попросил». «На год договорились». Если Максим знал про квартирантов, то всё это время он смотрел, как я прошу разрешения постирать, и просил меня потерпеть. Это было бы не «мама засиделась», а что-то другое, о чём мне страшно было думать на лавке в двух шагах от песочницы.
В ночную смену я думала об этом до утра, между звонками.
В половине первого позвонил мужчина с Полевой: у него не было горячей воды, и он требовал начальника. Я объяснила, что ночью начальника нет, есть аварийная бригада, и бригаду я к нему отправила. Потом дважды звонили пьяные. Около трёх стало совсем тихо, и я сидела перед мигающим пультом с остывшим чаем.
На работе есть простое правило. Если двое жильцов рассказывают про одну протечку по-разному, верхний сверху говорит одно, нижний снизу другое, нельзя пересказывать одному слова другого. Каждый подправит свою версию под твой пересказ. Их надо свести на одном звонке, и тогда сразу понятно, кто где. Я работаю так восемь лет, а дома мне это ни разу не пришло в голову.
Если я расскажу Максиму наедине, то будет моё слово против слова его матери. Он перезвонит ей или просто зайдёт к ней в маленькую комнату. К утру у неё будет готово объяснение: квартиранты — внук подруги, временно, Аня всё не так поняла, Аня ревнует, Аня вечно недовольна. А если Максим всё знал, я так этого и не выясню, потому что наедине он скажет мне то, что мне можно услышать.
Значит, говорить надо втроём. За столом, когда никто не успеет ни с кем договориться.
Ещё я думала про деньги, хотя никогда раньше не позволяла себе о них думать. Квартиру мы купили через три года после свадьбы. Первый взнос собрали из двух частей: восемьсот тысяч от продажи комнаты, которая досталась мне от бабушки Оли, и двести тысяч, которые дала Раиса Аркадьевна. Оформили на Максима: у него зарплата была белее, и банк хотел видеть основным заёмщиком его. Я стала созаёмщицей и с тех пор пять лет плачу ипотеку наравне с ним. Двести тысяч свекрови в нашей семье вспоминали часто. Про бабушкину комнату не вспоминал никто, включая меня. Мне казалось неприличным считаться.
В одиннадцатом часу вечера пришло сообщение от Максима: «Мама котлеты тебе в контейнер положила, а ты забыла. Съешь утром». Я долго смотрела на экран. Котлеты действительно стояли утром на тумбочке в коридоре, рядом с моими ключами, а я их не взяла. Возможно, она по-своему обо мне заботилась. Квартиру на год она при этом всё равно сдала.
Утром в пятницу я пришла домой, проспала до трёх в спальне за шторой, потом встала и вымыла пол в коридоре. Руки должны были чем-то заниматься.
Ужинали в семь. Раиса Аркадьевна сварила солянку и, разливая, рассказывала, что у Гали внучка поступила в колледж на бюджет. Максим ел. Я подождала, пока она сядет.
— Раиса Аркадьевна, — сказала я, — давайте сейчас, пока мы все вместе, договоримся, когда вы возвращаетесь домой.
Она подняла брови.
— Так я же сказала — к весне. Максим не против. Правда, сынок?
— Стояки в вашем подъезде сдали тридцатого сентября, — сказала я ровно, как говорю жильцам, которым не нравятся сроки. — Приёмка прошла второго октября, без замечаний. С первого числа в вашей квартире живут двое ребят. Они снимают её у вас на год. Я вчера у них была.
Максим положил ложку.
Свекровь не покраснела и не побледнела. Только губы у неё стали тоньше.
— Ты что, следила за мной?
— Ваш дом — мой участок. Я веду его три года. Вы сами мне туда звонили про каждую лампочку. Кран у ваших квартирантов, кстати, подтекает, они вчера заявку оставили.
— Сдала, ну и что? — Она повернулась к сыну, а не ко мне. — Ты знаешь, какая у меня пенсия? Квартира стоит пустая, а люди платят. Что тут такого? А жить я буду там, где меня зовут. Максим сам меня позвал. Сам сказал: мама, оставайся, живи.
Максим смотрел на неё так, будто пытался вспомнить что-то очень давнее.
— Мам, — сказал он медленно. — Я сказал «живи», когда ты мне сказала, что Аня просит тебя остаться. Что ей после ночей тяжело с хозяйством, а мне она признаться стесняется. Ты сама говорила: только Ане не говори, что я тебе рассказала.
Стало очень тихо. В ванной капал кран, у нас тоже, давно надо было поменять прокладку.
— Я вас не просила, — сказала я.
— И я не просил, — сказал Максим.
Мы посмотрели друг на друга через стол. Я вдруг ясно увидела его в те вечера, когда он говорил мне «потерпи» и «тебе же полегче». Всё это время он думал, что делает мне одолжение, а я думала, что делаю одолжение ему.
Раиса Аркадьевна встала. Стул проехал по полу.
— Да какая разница, кто кого просил! — Голос у неё сорвался вверх. — Ты меня, Анна, в доме моего сына допрашивать будешь? Сидит, отчитывается мне, как на работе! Это квартира моего сына, а ты тут просто прописана!
Я не успела ответить. Максим тоже встал, без резкости, просто поднялся, чтобы смотреть матери в глаза, а не снизу.
— Мама, хватит.
Он сказал это негромко. Когда он говорит громко, его можно перебить, а тут она замолчала.
— Эту квартиру мы покупали вдвоём, — продолжил он. — Ты дала двести тысяч. Я тебе за них спасибо говорил и сейчас говорю. Аня внесла восемьсот, она продала бабушкину комнату. Ипотеку мы платим пополам пять лет. Аня тут не прописана, она тут живёт. Она здесь хозяйка, а ты у нас в гостях. Ты попросилась на две недели, и мы оба согласились. А потом ты месяц врала нам обоим, каждому своё.
— Врала? Я? Мать? — Она прижала ладонь к груди. — Сынок, да я ради вас…
— Ради нас ты сдала квартиру на год и нам не сказала. — Максим сглотнул. — В воскресенье я отвезу тебя домой. Квартирантам позвони сегодня.
— Куда я поеду? Там люди живут! Я с них деньги взяла, за месяц вперёд и залог!
— Ты взяла, тебе и возвращать.
Она посмотрела на меня. Наверное, ждала, что я скажу: «Ну что ты, Максим, пусть поживёт до конца месяца», как говорила все эти недели. Я сказала другое:
— И ключи, пожалуйста, оставьте. На полке у двери.
— Ключи? — Она засмеялась коротко и зло. — Родной матери ключи от сына…
— Мама. Ключи, — сказал Максим.
Она ушла в маленькую комнату и хлопнула дверью. Фиалки на подоконнике, наверное, вздрогнули.
Мы с Максимом остались над солянкой, которую никто не доел. Он тёр лицо ладонями. Я собрала тарелки и пошла мыть, потому что не знала, что ещё делать.
Через стену было слышно, как она звонит. Слов я почти не разбирала, только обрывки: «до воскресенья… ну так получилось… верну, сказала же… и залог тоже, да». Потом долгая пауза и что-то совсем тихое, чего я не расслышала. Потом снова звонок, уже, кажется, Гале, и уже громче: «Выгнали, Галя. Из-за неё».
Максим подошёл, встал рядом и взял полотенце.
— Почему ты мне в четверг не сказала? — спросил он. — Сразу, как вернулась оттуда.
— Потому что она сказала, что ты её позвал. Я не знала, знаешь ли ты про квартирантов.
Он замер с тарелкой в руках.
— Ты думала, что я знал?
— Я не знала, что думать. Ты просил меня потерпеть.
Он долго вытирал одну тарелку.
— Мне удобно было, Ань, — сказал он наконец. — Честно. Прихожу, суп горячий, рубашки висят. Ты на сменах, а дома кто-то есть. Она говорит, что ты сама просила, ну и хорошо, значит, всем хорошо. Я не хотел разбираться. Видел, что ты какая-то не такая, и думал: устала. Ты же всегда устаёшь.
— А я не хотела спрашивать, — сказала я. — Боялась, что ты ответишь: да, просил.
Мы домыли посуду молча. Друг друга мы ни в чём не обвиняли. Просто обоим было неловко и стыдно, и не только за его мать.
Суббота прошла в сборах. Раиса Аркадьевна со мной не разговаривала. Она складывала вещи в коробку с надписью «Зимнее», потом доставала обратно и складывала снова. Пальто сняла с двери. Фиалки завернула каждую в газету. Один раз я проходила мимо открытой двери и увидела, как она сидит на диване и пересчитывает деньги из конверта. Пятитысячные купюры она раскладывала на покрывале с кистями. Я отошла, пока она не подняла голову.
В воскресенье в пять вечера Максим понёс вниз коробки. Квартиранты съехали к обеду, свекровь знала это по телефону. Она обулась, надела пальто с песцовым воротником, взяла пакет с фиалками и остановилась у двери. Потом достала из кармана связку и положила на полку. Ключи звякнули о дерево.
— Пятьдесят тысяч им отдала, — сказала она, не глядя на меня. — Из того, что на похороны откладывала. Довольна?
— Нет, — сказала я. Это была правда.
Она посмотрела на меня, впервые за два дня, будто ждала другого ответа и не знала, что делать с этим. Потом вышла. Я слышала, как в подъезде гудит лифт.
Когда за ними закрылась дверь, я пошла на балкон, принесла гладильную доску и поставила в угол маленькой комнаты, где она стояла раньше. Коробку с сапогами задвинула под диван. Покрывало с кистями она забрала, и диван остался голым. Я застелила его своим пледом, положила подушку. На подоконнике после фиалок остались мокрые круги. Я вытерла их и поставила обратно кактус, который всё это время простоял на кухне за хлебницей.
Максим вернулся в девятом часу. Повесил куртку, увидел на полке её ключи и ничего не сказал. Только снял их и убрал в ящик комода, туда, где у нас лежат запасные.
Через две недели я пришла с ночной смены, легла в маленькой комнате и проспала до часу дня без штор, без телевизора за стеной и без мыслей о том, кто сейчас переставляет мои кастрюли. Разбудил меня телефон.
— Анна, — сказала свекровь. Не «Анечка», как раньше, а «Анна», осторожно, будто пробовала слово на вес. — Я в воскресенье хотела прийти. Пирог с капустой испеку. Вы дома будете?
— Будем. Приходите к трём.
Она помолчала.
— Может, мне всё-таки ключ взять? Чтобы вас не дёргать, если вы спите.
— Не надо, — сказала я. — Мы дома будем. Откроем.
— Ну, к трём так к трём, — сказала она и положила трубку первой.
Я полежала ещё немного, глядя на кактус на подоконнике, а потом встала ставить чайник. До вечера надо было успеть заменить прокладку в кране.