В четверг вечером я сидела в машине у чужого подъезда и ждала, когда хозяйка пианино вернётся из магазина и откроет мне дверь. Чемоданчик с инструментом лежал на пассажирском сиденье, сзади при каждом моём движении позвякивали банки. Двадцать литровых банок я купила днём, там же, у бабушки возле метро, взяла укроп с зонтиками и корень хрена. В субботу после работы я собиралась на дачу снимать огурцы, пока не переросли.
Телефон зазвонил, когда я уже открыла дверцу.
— Камилла, ты в субботу не езди, — сказала свекровь, даже не поздоровавшись. — Там свет отключают. На весь день. Оксана говорит, председатель объявлял, что-то на линии меняют.
— Мне свет не нужен. Мне огурцы нужны.
— А вода? Насос без света не качает. Приедешь — ни руки помыть, ни банки. Езжай в следующую субботу, никуда твои огурцы не денутся. Оксана польёт.
— В следующую субботу они будут как кабачки.
— Ну и закатаешь кабачки, — Римма засмеялась, но как-то коротко, на выдохе. — Не мотайся. Ты и так всю неделю по чужим квартирам.
Из-за угла показалась хозяйка пианино с пакетами. Я сказала свекрови, что подумаю, и отключилась.
Дачу мы с Егором купили четыре года назад: шесть соток, старый, но крепкий дом с верандой, теплица из поликарбоната и беседка с круглым столом, который оставили прежние хозяева. Оставили они и пианино — коричневую «Лирику» с прожжённой сигаретой крышкой. Везти её в город им было дороже, чем бросить. Я её отмыла, поменяла пару струн, настроила, и с тех пор летними вечерами играла на веранде то, что помнила с музыкальной школы. Дача была оформлена на меня, членские взносы платила я, в общем чате садоводства я значилась как «Яблоневая, 47, Камилла».
Своей дачи у свекрови не было никогда. Когда мы купили эту, она приехала, обошла участок, потрогала смородину и сказала: «Ну вот. Теперь и у меня дача есть». Мне тогда это показалось трогательным.
В мае Егор попросил дать маме ключи.
— Пусть ездит по будням, — сказал он. — Ей там хорошо, она в квартире одна киснет. И тебе не надо будет срываться поливать.
С этим трудно было спорить. Я настраиваю пианино — в школах, в музыкалках, у людей дома. Заказы приходят неровно и чаще на вечер, когда дети вернулись с занятий, а родители с работы. Сорваться посреди недели за восемьдесят километров ради теплицы я не могла. Я отдала Римме третий комплект: ключ от калитки, от дома и от сарая, где стоит насос. Она нацепила на кольцо пластмассовую клубничку, чтобы не путать со своими.
Всё лето она ездила по вторникам и четвергам на автобусе. Поливала, полола, звонила мне с подробным отчётом. Пару раз я находила в раковине лишние чашки, а в беседке — чужие конфетные фантики: она привозила подруг на чай. Я промолчала. Мне казалось, мелочь, а ей радость.
В середине августа ударила жара, и Римма позвонила сказать, что в автобусе ей стало плохо, давление, больше она по такой погоде не ездок.
— Но я договорилась, — добавила она. — Оксана польёт. Соседка моя, напротив живёт. У неё в вашем же садоводстве участок, на Рябиновой, она там всю неделю сидит. Я ей свои ключи отдам, ей два шага.
Оксану я видела однажды, у свекрови на кухне: полная, быстрая, в цветастом халате, она пересчитывала какие-то квитанции и всё время смеялась. Отдавать ключи от дома почти незнакомому человеку мне не хотелось. Но Егор как раз улетал в командировку в Тюмень на три недели, а у меня начинался самый горячий месяц, когда перед первым сентября каждая музыкальная школа вспоминает, что её инструменты год никто не трогал. Огурцы стояли в цвету.
— Только поливать, — сказала я.
— А что ещё-то? — удивилась Римма.
После этого она раз в два-три дня пересылала мне фотографии от Оксаны: мокрые листья, шланг в бочке, огурчики в пупырышках. Во вторник на одной из них за мутным поликарбонатом, у беседки, виднелась стопка белых пластиковых стульев. Высокая, штук двадцать.
«Чьи стулья?» — написала я.
«Оксанины, — ответила Римма минут через сорок. — Она у себя веранду красит, попросила у вас поставить, пока сохнет. Тебе жалко?»
Мне было не жалко. Я подумала, что веранда у Оксаны, видимо, большая, и забыла.
А в четверг, выйдя от той хозяйки пианино в одиннадцатом часу, я открыла чат садоводства. Он у меня был выключен: триста с лишним непрочитанных — про воду по графику, про мусорный контейнер, про чью-то собаку, которая роет под заборами. Я пролистала на две недели назад, потом ещё на неделю. Про свет не было ни слова. Председатель последний раз писал во вторник: вывоз мусора переносится на пятницу.
Я посидела с телефоном в руке. Если позвонить Римме и спросить, откуда она взяла про свет, она скажет, что Оксана перепутала. Это будет похоже на правду. Стулья тоже были похожи на правду. Каждое объяснение по отдельности было нормальным, а вместе они мне не нравились — как аккорд, в котором одна нота стоит чуть-чуть не там.
Я решила, что свекровь хочет сама провести выходные на даче. Позвать подруг, пожарить шашлык — и стесняется спросить, потому что знает: я не люблю, когда в доме чужие. Меня это даже немного задело. Неужели со мной проще хитрить, чем просто попросить?
Ладно, решила я. Приеду. Если там её подруги — посижу с ними, закатаю огурцы, а вечером поговорим по-человечески.
Предупреждать я не стала.
В пятницу написала Егору: «Твоя мама почему-то очень не хочет, чтобы я ехала в субботу на дачу». Он ответил через час, между совещаниями: «Камил, ну устала она. Не хочет, чтобы ты моталась. Не ищи подвох».
В субботу с девяти я работала в детской музыкальной школе на окраине: два пианино в классах и рояль в зале, у которого западала педаль. Завуч ходила за мной следом и каждые полчаса спрашивала, успею ли я до двух. Я закончила в половине второго, съела в машине булку и поехала.
У поворота на садоводство вдоль обочины стояли машины. Я решила, что у кого-то юбилей. На Яблоневой машины тянулись до самой нашей калитки и дальше. На калитке, на моей зелёной калитке с облезлым почтовым ящиком, висела гроздь белых и золотых шаров. Из-за забора гремела музыка, и мужской голос в микрофон бодро командовал:
— А теперь родители жениха! Поднимаемся, поднимаемся, не стесняемся!
Свет, кстати, был.
Я заглушила мотор и, наверное, минуту просто сидела. Потом вышла.
У калитки курил парень в белой рубашке с бутоньеркой.
— Вы с чьей стороны? — дружелюбно спросил он. — С невестиной?
— Я хозяйка.
Он засмеялся и показал сигаретой за забор:
— Хозяйка вон, за столом, в сиреневом. Проходите, там места есть.
На моём газоне стоял белый шатёр, под ним — столы буквой П и те самые белые стулья. Человек сорок. Флоксы, которые я сажала вдоль дорожки, были примяты: по ним таскали ящики. Мангал дымил у сарая. Мой оранжевый удлинитель тянулся из окна веранды к колонкам. Во главе стола сидела невеста, худенькая, в кружевном платье, с веночком на голове, рядом с ней жених с красными ушами. А сбоку, через два человека от молодых, в сиреневом платье с брошкой, сидела моя свекровь и держала бокал.
Она увидела меня, когда тамада объявлял очередной тост. Бокал у неё в руке замер. Потом она поставила его, что-то сказала соседке, улыбнулась и встала. Шла она ко мне быстро, но спокойно, как хозяйка, которая встречает опоздавшую гостью. Взяла меня под локоть и повела не в дом, а за дом, к поленнице, где нас не было видно из шатра.
— Ты зачем приехала? — спросила она шёпотом.
— Посмотреть, как вы тут без света.
— Камилла, — она сжала мне локоть. — Только не начинай. У людей праздник. Оксанина Оля замуж выходит.
— Я вижу. Кто разрешил?
— Я разрешила.
Она сказала это так, будто я спросила, кто купил хлеб.
— Это мой дом.
— Ваш, ваш, никто не спорит. А стоит пустой. Вы раз в две недели приезжаете, и то не всегда. А людям зал не по карману. Завтра всё уберут, будет как было, ещё чище. Тебе что, жалко?
— Почему вы меня не спросили?
Она помолчала, глядя на поленья.
— Ты бы не разрешила.
— Не разрешила бы, — согласилась я. — Поэтому вы и не спросили.
— Ну вот видишь. — Римма отпустила мой локоть и поправила брошку. — А я тут всё лето с вёдрами. Имею я право хоть раз людям помочь? Там сватья, жениховы родственники из Твери. Я им сказала, что дача наша. Не позорь меня.
— Наша — это чья?
— Семейная! Егорова! — она уже шипела. — Ты что, при людях разбираться будешь? Ты подумай, как это будет выглядеть.
Она развернулась и пошла обратно, на ходу возвращая лицу улыбку. У входа в шатёр её окликнули, она засмеялась и махнула в мою сторону: мол, всё хорошо, невестка приехала. Несколько человек обернулись, кто-то приветственно поднял вилку.
Я отошла к машине и позвонила Егору. В Тюмени было на два часа позже, он уже вернулся в гостиницу.
— Какую свадьбу? — переспросил он.
Я объяснила. Он молчал так долго, что я решила, будто пропала связь.
— Мама? — сказал он наконец. — Ну… Камил. Ну не выгонять же людей. Там невеста, гости. Пусть догуляют. Я маме позвоню, всё ей скажу. Приеду — разберёмся.
— Ты приедешь через двенадцать дней.
— А что ты сейчас сделаешь? Встанешь посреди свадьбы и закричишь «вон из моего дома»? Тебе потом всё садоводство это припоминать будет. И маме.
— А меня сейчас не позорят?
— Камил, — он вздохнул. — Я понимаю. Правда. Но давай без сцен. Пожалуйста.
Он пообещал позвонить матери прямо сейчас. Я сказала «звони» и пошла в дом. Мне нужно было увидеть, что там.
В спальне на моей кровати лежали чехлы от платьев, чья-то спортивная сумка и коробка из-под туфель. На комоде — тюбики, кисточки, флакон лака для волос и включённые в розетку щипцы для завивки. Шнур был горячий. Мой халат, который всегда висел на спинке кровати, был скомкан и засунут на подоконник за штору. Здесь одевали невесту.
В холодильнике стояли подносы с салатами под плёнкой. Мои продукты — масло, сыр, банка вишнёвого варенья, привезённая в начале августа, — переехали на подоконник. Масло растеклось по блюдцу.
У туалета ждали три женщины. Одна спросила меня: «Вы последняя?» Я сказала, что нет. Септик у нас рассчитан на двоих, ну на четверых, если с гостями. На сорок человек его не рассчитывал никто.
На веранде крышка моей «Лирики» была поднята. На ней стояли два пустых бокала и тарелка с недоеденным шашлыком, по полированному дереву расплылось липкое пятно. Кто-то, видимо, бренчал «Собачий вальс»: на клавише фа засыхала сладкая капля, и, когда я её нажала, клавиша не поднялась до конца.
Я переставила бокалы на подоконник и закрыла крышку.
Потом я пошла в теплицу. Дверь была закрыта на вертушку, форточки тоже. Внутри стояла такая духота, что у меня сразу взмокла спина. Огуречные плети висели как тряпки. Листья по краям высохли и скрутились, земля потрескалась так, что в щель пролезал палец. Огурцы, которые всё-таки успели вырасти, пожелтели и раздулись, как поросята. Шланга в бочке не было. Мой зелёный шланг тянулся из теплицы через весь участок за шатёр: там из него мыли посуду.
Огурцы не поливали дней пять. Может, больше.
Я постояла в этой жаре. Я дала ключи, чтобы поливали огурцы. Огурцов больше нет. Выходило, что ключи брали не для них.
Оксану я нашла за шатром, у того самого посудного столика. В фартуке поверх нарядного платья она резала хлеб и раскладывала по тарелкам. Увидев меня, она уронила нож в таз.
— Ой. Камилла. А Римма говорила… Здравствуйте.
— Отойдём, — сказала я.
Мы встали у сарая. Оксана вытирала руки о фартук и смотрела мимо меня.
— Вы только не подумайте, — заговорила она первой. — Я Римме сто раз говорила: ты невестку-то спросила? А она: я всё решила, они не против. Я бы сама не полезла. Вы ж сами ключи дали.
— Поливать.
— Ну так поливали…
Я ничего не ответила. Она посмотрела в сторону теплицы и покраснела.
— Последние дни замоталась, — сказала она тише. — Тут тент ставили, столы возили. Не успевала. Извините.
— Когда вы договорились с Риммой?
— Да ещё в июле. — Оксана пожала плечами, будто это само собой разумелось. — Мы ж не просто так, вы не думайте, не на халяву. Она мне с весны шестьдесят тысяч должна, на зубы брала, на мост. Я ей говорю: Римма, Оля замуж выходит, мне деньги нужны. А она: денег нет, давай я тебе вместо долга дачу на свадьбу. Зал нам насчитали сто двадцать, и это без еды. А тут красота, природа… Ну и порешили, что в расчёте.
Она говорила быстро, и с каждым словом ей, кажется, становилось легче: выходило, что она поступила честно.
Ещё в июле. Значит, в августе, когда Римма жаловалась на давление и просила передать ключи соседке, свадьба уже была решена. Огурцы были пропуском. А мой дом — деньгами, которыми свекровь закрыла свой долг. Я даже не знала, что он чего-то стоит в чужих расчётах.
Из шатра закричали «горько». Жених поднял невесту на руки, и она смеялась, болтая туфлями. Девочка была ни при чём. Её мать — наполовину. Если я сейчас выключу колонки и попрошу всех уехать, Оля запомнит свою свадьбу как день, когда их выставили с чужой дачи, а за этот день заплатят те, кто виноват меньше всех. Свекровь будет плакать на лавочке у подъезда и рассказывать, какая у неё невестка. Если же я промолчу, долг останется закрытым моим домом. И в следующий раз, когда Римме понадобятся деньги, она будет знать, чем платить.
— Оксана, — сказала я. — Давайте так. Свадьба продолжается. До одиннадцати, как положено по садоводству. В доме никто не ночует. Завтра к обеду тент снят, мусор вывезен, участок убран. И за дом вы платите мне. На Сиреневой дом под праздники сдают, двадцать пять тысяч в сутки, вы, наверное, знаете. И пять за откачку септика, она после ваших гостей понадобится. Тридцать.
— Как — платим? — Оксана даже отступила. — Я ж Римме… Мы ж в расчёте.
— Ваш расчёт с Риммой — это ваше с ней дело. Расплатиться с вами моим домом она не могла. Он не её.
— А если я не…
— Тогда я сейчас попрошу выключить музыку. Мне этого очень не хочется. Но попрошу.
Оксана посмотрела на шатёр. Её дочь сидела у жениха на коленях, а полная женщина в синем, видимо, его мать, снимала их на телефон. Потом Оксана перевела взгляд на меня.
— У меня повару вечером отдавать, — сказала она.
Я ждала.
— Ладно, — выдохнула она. — Повару с конвертов отдадим.
Она достала из кармана фартука телефон и долго тыкала в экран мокрым пальцем. Мой телефон звякнул: «Перевод 30 000 ₽. Оксана Б.» Потом она снова полезла в тот же карман и протянула мне связку с пластмассовой клубничкой.
— Римма, значит, мне по-прежнему шестьдесят должна, — сказала она. Это был не вопрос.
— Это вы с ней решите.
Оксана кивнула и пошла к шатру, вытирая руки о фартук.
Я поднялась на веранду и положила ключи в карман. Отсюда, через сетку на окне, было видно, как Оксана обходит стол, наклоняется к свекрови и говорит ей что-то на ухо. Римма слушала, не поворачивая головы. Вилка в её руке опустилась на тарелку.
Через несколько минут она поднялась на веранду и прикрыла за собой дверь.
— Ты взяла с Оксаны деньги?
— Взяла.
— Ты… — подбородок у неё дрогнул. — Ты понимаешь, что ты наделала? Она теперь говорит, что я ей должна!
— Вы ей и были должны.
— Я расплатилась!
— Чем?
Она открыла рот и закрыла.
— Это семейное, — сказала она наконец. — Это и Егорово тоже. Я мать. Я что, права не имею…
— Вы имели право поливать огурцы. Вы видели теплицу?
Она не видела. Похоже, за всю эту неделю она туда ни разу не заглянула.
— Я Егору позвоню, — сказала Римма.
— Он вам уже звонил, наверное.
— Звонил. — Она отвела глаза. — Сказал ничего не устраивать. Вот я и не устраиваю. А ты устроила.
Она вышла, и через окно я видела, как она вернулась за стол, села прямо, взяла бокал и больше в сторону дома не смотрела.
Егор позвонил минут через сорок.
— Мама плачет, — сказал он устало. — Говорит, ты с соседки деньги содрала прямо на свадьбе. Камил, ну зачем?
Я рассказала ему про шестьдесят тысяч и про июль. Он долго молчал.
— На зубы? — переспросил он. — Она мне сказала, ей по квоте делали. Бесплатно.
— Значит, не по квоте.
— Слушай, я тогда сам Оксане отдам. Сегодня переведу, чтобы мама там не…
— Егор, — сказала я. — Если отдашь ты, получится, что она опять расплатилась нами. Не дачей, так нашими деньгами. И в следующий раз она это будет знать.
— Это моя мать.
— А это наш дом. Я не прошу её наказывать. Я прошу не платить за неё.
Он снова замолчал. Я слышала, как в его гостиничном номере работает телевизор.
— Ладно, — сказал он. — Я с ней сам поговорю. Когда приеду.
До одиннадцати я просидела на веранде. Тамада проводил конкурсы, кто-то из гостей заходил спросить, где свободная розетка, мать жениха принесла мне тарелку с куском торта и сказала: «Это вам, вы ж тоже хозяйка». Я поблагодарила. Торт был хороший, с вишней.
Без двадцати одиннадцать тамада объявил последний танец. В начале двенадцатого машины начали разъезжаться. Римма уехала с Оксаной на заднем сиденье серой «Шкоды», за рулём которой сидел брат жениха. Они сидели по разным краям и смотрели в разные окна. Со мной свекровь не попрощалась.
Спала я на веранде, на старом диване. Постель в спальне пахла лаком для волос.
В девять утра пришли Оксана, Оля и жених. Ребята из фирмы, где брали шатёр, приехали к одиннадцати и разобрали его за полчаса. На газоне остался жёлтый прямоугольник примятой травы. Оксана с женихом таскали мешки с мусором к машине, а Оля, в джинсах и с забранными волосами, взяла тряпку и долго оттирала крышку пианино. Потом подошла ко мне.
— Я не знала, — сказала она. — Правда. Мама сказала, это тёти Риммы дача. Простите.
— Счастья вам, — ответила я. И сказала это всерьёз.
— А пианино… я его не испортила? Это я «Собачий вальс»…
— Отмою.
В два приехала ассенизаторская машина. Номер водителя я нашла в чате садоводства, в том самом, где не было ни слова про отключение света. Пять тысяч я отдала ему из Оксаниных денег.
В четыре я съездила в хозяйственный магазин в посёлке, двенадцать километров, и купила новую личинку для замка. Поменяла её сама. В моём чемоданчике отвёртки на все случаи жизни, а личинка держится на одном винте в торце двери. Ушло минут двадцать. Новых ключей было три. Один я повесила на свою связку, второй отложила для Егора, третий убрала в бардачок.
Старую связку с клубничкой я бросила в ящик с гвоздями в сарае. Открывать ею больше было нечего.
Вечером я пошла в теплицу с ведром. Выдернула мёртвые плети, оставила те, что ещё держались. Набрала огурцов на три банки — мелких, кривых, уцелевших где-то под листьями. Закатала их на веранде при свете той самой лампы, без которой меня так уговаривали не ехать. Семнадцать пустых банок вернулись в багажник.
Егор вернулся в начале сентября. Из аэропорта он поехал сначала к матери и вернулся домой поздно.
— Она Оксане первые пять тысяч отдала, — сказал он, снимая куртку. — Говорит, до весны рассчитается.
— С пенсии?
— С пенсии.
Помочь ей он не предложил, а я не стала спрашивать, хотелось ли ему.
Свекровь не звонила три недели. В конце сентября позвонила сама.
— Антоновка-то пропадёт, — сказала она без предисловий. — Ты бы дала мне ключи, я бы в будни съездила, собрала.
— В субботу мы с Егором едем, — сказала я. — Поехали с нами.
Она помолчала.
— Ну… поеду.
В субботу она сидела на заднем сиденье с двумя пустыми вёдрами на коленях. У калитки я достала ключи, и Римма смотрела, как я открываю новый замок. Ни о чём не спросила. До вечера она собирала яблоки, а я сидела на веранде с инструментом и чинила западающую клавишу фа. Когда стемнело, свекровь поднялась на крыльцо, послушала, как я прохожу гамму, и сказала:
— Ну играй, играй.
И пошла мыть вёдра.
Перед отъездом я закрыла дом, проверила сарай, подёргала калитку и убрала связку в карман. Римма стояла рядом с полными вёдрами и ждала, пока я закончу.