Про зимнюю работу Володя сказал мне в четверг за ужином, между котлетой и чаем, таким тоном, каким сообщают, что купил хлеба.
— Я Давиду звонил. С первого ноября он тебя берёт на зиму. Сторожем и администратором сразу, как в позапрошлом году звал. Две недели там, две дома. Деньги не летние, конечно, но двадцать пять в месяц тоже на дороге не валяются.
Я так и осталась с чашкой у рта.
— Ты звонил Давиду? Сам?
— А что такого? Номер у меня есть, я ж тебя каждый май туда вожу. — Он потянулся за сахарницей. — Ты бы до Нового года собиралась. А у него желающие найдутся, он мне так и сказал.
Семь сезонов я работаю администратором на базе отдыха «Сосновый берег». С мая по начало октября живу там в служебном домике у самой воды, принимаю заезды, ругаюсь с поставщиками, ищу пропавшие вёсла и чужих детей. Домой приезжаю раз в три недели на сутки. В октябре сезон закрывается, и до весны я в городе: беру подработки, то инвентаризацию в магазине, то подменить кого-нибудь на ресепшене в гостинице у вокзала. Зимой на базе остаётся котёл, пустые домики и редкие корпоративы по выходным. Давид действительно звал меня туда два года назад, и я отказалась: два с половиной часа автобусом, потом пешком от трассы, а дома муж.
И вот муж сам договорился.
— Володя, ты мог бы сначала спросить меня.
— Спрашиваю. — Он развёл руками. — Алис, ну давай честно. Премии нам с сентября срезали, сижу на голом окладе. Коммуналка девять тысяч, машина жрёт. Твои летние до весны не дотянем, ты сама в прошлом месяце считала.
Я считала. Летние деньги лежали у меня на карте, и если ничего не добавлять, к февралю мы выходили в ноль. Это была правда, моя собственная, посчитанная в тетрадке. Поэтому я и не стала спорить дальше. Обидно было другое: что он поговорил с моим начальником раньше, чем со мной. Но я подумала, что мужчинам вообще проще позвонить чужому человеку, чем сесть напротив жены и сказать: у нас не хватает денег. Сказать «я договорился» для него легче, чем «я не справляюсь».
— Две недели через две? — уточнила я.
— Две через две. Будешь приезжать отсыпаться, я тебе пельменей налеплю.
Пельменей он за одиннадцать лет не лепил ни разу, но я засмеялась. На этом и порешили.
Если бы меня спросили потом, когда всё началось, я бы назвала не этот четверг, а десятое октября. В тот вечер Володя пришёл с дежурства злой и бросил на тумбочку в прихожей новую связку.
— Свои посеял где-то на подстанции. Весь шкафчик перерыл. Пришлось в ларьке делать.
На кольце висели два одинаковых ключа в синих резиновых колпачках.
— Один запасной, в тумбочку положу, — сказал он.
Я ещё пошутила, что у нас на базе синими колпачками метят ключи от семейных домиков, а он, выходит, теперь у меня семейный. Он не засмеялся, но он вообще после ночных смен не смеётся. Я забыла про эти ключи на следующий же день. Работа администратора приучает замечать мелочи, но не приучает в них копаться: сто раз увидишь, что постоялец сменил полотенце, и девяносто девять из них это просто полотенце.
В конце октября Володя взялся за бабушкину комнату.
Квартира мне досталась от бабушки Капы, Капитолины Андреевны, задолго до замужества. Две комнаты, большая наша, маленькая бабушкина. В маленькой стоял её буфет с гранёными рюмками, моя швейная машинка, шкаф с моими летними вещами, которые я каждый октябрь привозила с базы и не успевала разобрать. На стене висели бабушкины фотографии. Володя называл эту комнату кладовкой, но не трогал.
А тут взял выходной и тронул.
— Тебе ж собираться через неделю, а у тебя всё вперемешку. Давай я летнее в коробки, на балкон, чтоб не пылилось. До весны всё равно не понадобится.
Я вернулась с подработки, а на балконе стояли четыре коробки из-под бытовой техники, аккуратно заклеенные скотчем и подписанные его квадратным почерком: «Алиса лето», «Алиса разное», «Алиса машинка нитки». Шкаф стоял пустой. Плечики висели голые, позвякивали, когда открываешь дверцу.
Через пару дней он принёс из магазина комплект постельного белья, двуспальный, серый в ёлочку.
— В маленькую. Там всё застиранное, мама приедет, неудобно.
Свекровь приезжала к нам раз в год, на мой день рождения, и ночевать не оставалась никогда. Но я опять промолчала. Мне было приятно, что он вдруг взялся за дом. Я решила, что это у него такая неловкая забота перед моим отъездом: разобрать, подготовить, оставить после меня порядок. Я даже, помню, подумала, что зря на него обижалась из-за Давида.
В субботу, первого ноября, Володя отвёз меня на автовокзал к утреннему автобусу. Донёс сумки до багажного отделения, поцеловал в висок и сказал, чтобы я позвонила, как доеду. Вечером у него было ночное дежурство, с восьми до восьми, и он хотел перед сменой выспаться.
На базе меня встретил Давид, хмурый и обстоятельный, как всегда в межсезонье. Мы обошли котельную, он показал, где теперь лежит журнал показаний, какие домики законсервированы, какой обогреватель в административном корпусе бьёт током, если включать его мокрыми руками. Потом мы зашли в контору, и он протянул мне листок с графиком.
«1.11 – 28.12 — Алиса. С 29.12 — Давид».
Я прочитала дважды.
— Давид, а где сменщик? Мы же договаривались две недели через две.
Он поднял на меня глаза.
— Какие две через две? Володя твой сказал, тебе мотаться тяжело, автобус этот, туда-сюда. Лучше одним заходом до Нового года, а там посмотрим. Я и сменщика не искал. Мне так даже удобнее.
— Когда он это сказал?
— Да когда договаривались. И потом ещё раз звонил, недели две назад, уточнял, точно ли я тебя до праздников не отпущу. Я ещё подумал: заботливый.
Я вышла на крыльцо. Озеро было серое и плоское, как застывший суп. Я набрала Володю. Он ответил не сразу, голос был сонный.
— Ну я так сказал, чтоб он тебя точно взял, — объяснил он, когда я пересказала. — Ему ж удобнее без сменщика. А там договоришься, ты ж умеешь. Ты чего начинаешь, Алис? Я перед ночью сплю.
— Ты мне сказал две через две.
— Ну сказал. А ему сказал по-другому. Чтобы взял. Всё, я сплю.
Он отключился.
Я стояла на крыльце и складывала в голове то, что уже лежало там по отдельности. Он договорился без меня. Сказал мне одно, Давиду другое. Попросил держать меня здесь два месяца без выездов. Освободил бабушкину комнату. Купил новое белье, двуспальное. Если отбросить всё, что я сама себе объясняла, оставалось одно: ему нужно, чтобы меня два месяца не было дома, и нужна пустая комната.
Тогда я решила, что он её сдаёт.
Это казалось мне самым понятным. Денег не хватает, премии срезали, а тут комната простаивает. Сдать на пару месяцев, не говоря мне, потому что знал: в бабушкину комнату я чужих не пущу никогда. Он помнил, как я плакала, когда разбирала бабушкины вещи после похорон. Знал, что я не дам. Значит, решил не спрашивать.
Мне было стыдно, обидно и зло. И ещё я понимала, что если сейчас позвоню и спрошу «ты сдал комнату?», он скажет «нет», и я буду два месяца сидеть у этого озера и думать, кто спит под бабушкиными фотографиями.
Я вернулась в контору.
— Давид, отпусти меня до завтрашнего вечера.
Он посмотрел на меня поверх очков долгим взглядом.
— Ты только приехала.
— Мне надо домой. Очень.
— Котёл я сам гляну. Гостей до пятницы нет. — Он постучал ручкой по графику. — Но завтра к ночи чтоб была здесь. Не будешь — в понедельник беру другого. Мне до Нового года человека искать некогда, сама понимаешь.
Я понимала. Это были мои зимние деньги, все до копейки. Я сказала «буду» и пошла на трассу к последнему автобусу, в девятнадцать сорок.
Домой я добралась без десяти одиннадцать. Володя ушёл на смену в половине восьмого, это я знала точно: у него всегда одно и то же расписание, он выходит за полчаса, чтобы зайти за сигаретами. Звонить я не стала. Я хотела увидеть комнату раньше, чем он успеет что-нибудь сказать.
Я открыла дверь маленькой комнаты и включила свет.
Диван был разложен и застелен серым бельём в ёлочку. Две подушки. На краю, ровной стопкой, два полотенца: большое и маленькое, одно на другом, уголок к уголку. Я так раскладываю полотенца в домиках перед заездом. Шкаф был пустой, плечики висели в ряд. На буфете стояла новая настольная лампа, которой у нас не было. Бабушкины фотографии висели на месте.
В ванной на средней полке, где всегда стояли мои кремы, было пусто и чисто. Мои баночки переехали на нижнюю.
Две подушки, подумала я. Значит, пара. Сдал паре.
Я сняла куртку, повесила её, поставила сумку и машинально закрыла дверь на верхнюю задвижку. Это моя привычка с базы: когда ночуешь одна, всегда задвигаешь щеколду, даже если вокруг ни души. Дома я так делала каждый раз, когда Володя уходил в ночь. Потом я поставила чайник и села на кухне ждать утра, чтобы сначала спросить, а уже потом решать.
В одиннадцать сорок в замке заскрежетал ключ.
Я услышала, как он провернулся до упора, как дверь подалась на сантиметр и встала на задвижке. Кто-то дёрнул ручку. Ещё раз, сильнее. Потом ключ вынули и вставили снова, будто дело было в нём. Дверь опять упёрлась в щеколду, и в неё постучали, сначала костяшками, потом кулаком.
— Вова! Вов, ты дома? Ты чего закрылся-то?
Голос был женский. Не испуганный, а раздражённый, домашний. Так зовут мужа, который заснул и не слышит звонка.
Квартиранты не зовут хозяина Вовой, подумала я и сама не поверила тому, что подумала.
Я подошла к двери, сняла задвижку, но цепочку оставила и приоткрыла.
На площадке стояла женщина лет сорока, в светлом пальто, с чемоданом на колёсиках. У её ног стояла большая клетчатая сумка и коробка, из которой торчал кактус в горшке. Она держала в руке ключ. Синий резиновый колпачок я увидела раньше, чем её лицо.
— Вы кто? — спросили мы одновременно.
— Вы комнату снимаете? — спросила я. Я ещё держалась за свою версию, как за перила.
— Какую комнату? — Она нахмурилась. — Я к Владимиру. Мы договорились, что я сегодня заеду. Он с дежурства утром придёт, сказал, ключ у тебя, располагайся. А вы…
— Я его жена.
Она не отшатнулась и не ахнула. Она просто перестала двигаться, как будто кто-то нажал паузу.
— Он сказал, вы на базе. До весны.
— Я была на базе. До сегодняшнего обеда.
— Он сказал… — Она облизнула губы. — Сказал, вы давно чужие люди. Что вы полгода живёте на своей базе, а он тут один. Что квартира его, от бабушки. А весной вы съедете к матери, вы сами так решили.
— Бабушка моя, — сказала я. — Капитолина Андреевна. Её буфет стоит в той комнате, где вам постелили.
Женщина опустила глаза на ключ в своей руке, потом достала телефон и набрала номер. Я слышала длинные гудки, они тянулись и тянулись. На подстанции телефоны оставляют в шкафчиках, когда уезжают на вызов. Это я тоже знала.
— Не берёт, — сказала она ровно и набрала ещё раз. Опять гудки.
— Как вас зовут?
— Элина. Я у них в диспетчерской работаю. С весны мы… — Она не договорила. — Я сегодня свою комнату хозяйке сдала. В шесть вечера ключи отдала, там завтра новые жильцы заезжают. Он сказал, с первого числа можно, жена уедет.
Мне вдруг стало её жалко, и эта жалость меня разозлила. Я не хотела её жалеть. Но и снимать цепочку я не собиралась.
— Вам есть куда поехать?
Она посмотрела на меня так, будто я спросила что-то неприличное.
— Найду. Не беспокойтесь.
Она позвонила подруге. Подруга ответила, и Элина, отвернувшись к лестнице, коротко сказала, что приедет с вещами, потом всё объяснит. Вызвала такси. Двенадцать минут, сказал телефон.
Эти двенадцать минут мы провели по разные стороны цепочки. Я не закрыла дверь, потому что это было бы трусостью. Она не ушла вниз, потому что чемодан был тяжёлый, а лифт у нас не ходит с августа.
— Он рассказывал, какая вы, — сказала она, глядя в стену. — Что вы его не видите. Что у вас там своя жизнь, на этой базе, а он тут как сторож при чужой квартире.
— Я каждую осень возвращалась домой.
— Ну да. — Она усмехнулась. — Возвращались.
Телефон у неё пискнул: машина у подъезда. Элина взялась за ручку чемодана, потом посмотрела на ключ, который всё ещё держала в руке. Сняла его с колечка и протянула мне в щель.
— Заберите. Мне в эту квартиру больше не надо. И передайте ему… — Она запнулась. — Ничего не передавайте.
Я взяла ключ. Она подхватила кактус, сумку, чемодан и пошла вниз, громко стуча колёсиками по ступенькам. Я закрыла дверь и снова задвинула щеколду, хотя теперь это было уже бессмысленно.
Спать я не легла.
Я положила ключ на кухонный стол и смотрела на него, как на улику, которой не понимаешь. Потом встала, вышла в прихожую и открыла верхний ящик тумбочки. Там лежали квитанции, батарейки, старый Володин ремешок от часов. Запасного ключа в синем колпачке не было. Его там не было никогда.
Десятое октября. Он «посеял» свои ключи и сделал два новых, один себе, второй «запасной». Это было за неделю до того, как он позвонил Давиду. За три недели до того, как Элина отдала хозяйке ключи от своей комнаты. За месяц до сегодняшней ночи.
Значит, это не так, что женщине вдруг стало негде жить и он её пожалел. И не так, что он сдал комнату, чтобы залатать бюджет. Сначала был ключ для неё. Потом мой отъезд. Потом пустой шкаф, коробки с моим именем на балконе, две подушки, полотенца уголок к уголку. Он готовил заезд. Он готовил его так тщательно, как я сама готовлю домики к приезду гостей, и именно поэтому я ничего не увидела: всё это было похоже на заботу.
А весной, как рассказали Элине, я должна была съехать к маме. Из бабушкиной квартиры. Он решил это за меня, как решил про Давида, про график, про мои вещи. Только об этом решении мне сообщить забыл.
Я заплакала, наверное, в половине второго. Недолго. Потом умылась, поставила чайник ещё раз и взяла телефон. В городе есть служба, которая круглосуточно вскрывает и меняет замки. Я оставила заявку на смену личинки на десять утра. Мастер перезвонил в семь, сказал, что приедет к десяти, личинка обойдётся тысячи в три с половиной вместе с работой.
В восемь я сняла задвижку. Потом вынесла с балкона коробки, разрезала скотч и вынула свои вещи. Летние платья, рабочие кофты с логотипом базы, нитки, лекала, коробку с бабушкиными письмами, которую он, оказывается, тоже упаковал. Я разложила всё на полу маленькой комнаты, стянула с дивана серое бельё в ёлочку, сложила его вместе с полотенцами и поставила пустые коробки в прихожей, одну в другую.
Синий ключ я положила на тумбочку, на то место, куда Володя всегда бросает свою связку.
Он пришёл в восемь сорок. Ключ повернулся легко, дверь открылась сразу. По тому, как он вошёл, я поняла, что он уже знает. Он не удивился, увидев меня, только сжал губы, заметив коробки. Наверное, на смене он всё-таки достал телефон из шкафчика.
Я стояла в дверях кухни.
— Твоя новая подруга ломилась вчера в эту дверь, — сказала я мужу. — Ключи от квартиры можешь оставить и больше не возвращаться.
Он медленно снял шапку и положил её на тумбочку рядом с синим ключом. Посмотрел на ключ. Потом на меня.
— Алиса, подожди. Ты всё не так поняла. Элина у нас диспетчер. Её хозяйка выставила, ей жить негде было, я хотел пустить на пару недель, пока тебя нет. Тебе не сказал, потому что знаю тебя: ты бы не пустила. Бабушкина комната, святое место. Я виноват, что не сказал. Но больше там ничего нет.
Он говорил складно. Видно было, что он эти слова подбирал, пока ехал в автобусе.
— Ключ ты сделал десятого октября, — сказала я. — Сказал, что потерял свои. Запасной обещал положить в тумбочку, а в тумбочке его нет. Десятого октября она уже знала, что хозяйка её выставит первого ноября?
Он помолчал. Снял куртку, повесил, не торопясь, как будто от того, ровно ли она будет висеть, что-то зависело.
— Проверять приехала, — сказал он наконец, и голос стал другим. — Давиду наплела, сорвалась с работы. Значит, сама не верила. Ну и кто из нас кому врёт?
— Ты сказал мне две недели через две. А Давиду сказал до Нового года без выездов. Я спросила, ты ответил: чтоб взял. Я приехала посмотреть, кому ты сдал бабушкину комнату. Я думала, ты её сдал за деньги.
Он коротко засмеялся.
— За деньги. Вот как ты обо мне думаешь.
— Вчера я думала о тебе лучше, чем сегодня.
Тогда он сел на табуретку в прихожей, как садился всегда, чтобы разуться, и заговорил так, будто наконец дождался возможности.
— А ты знаешь, как я живу? Май, июнь, июль, август, сентябрь. Пять месяцев тебя нет. Приедешь на сутки, отоспишься, уедешь. Я тут один, как вдовец при живой жене. Ты на своей базе живёшь, у тебя там озеро, гости, Давид. А я кто? Сторож при бабушкиной квартире? Я тоже человек, Алиса.
— Ты мог мне это сказать. Мог уйти. Ты решил, что уйду я. Весной. К маме. Мне об этом сообщить ты собирался?
Он открыл рот и закрыл. Про маму Элина ему, видимо, не пересказывала, и он не ожидал, что я знаю.
— Никуда я не пойду, — сказал он тихо. — Я тут одиннадцать лет живу. Кухню кто делал? Двести сорок тысяч моих там лежит, в этих фасадах. Это и мой дом.
— Чеки принесёшь, когда будем разводиться. — Я кивнула на коробки. — В десять придёт мастер менять личинку. Ты эти коробки принёс для моих вещей. Вот ими и воспользуйся.
Он посмотрел на коробки, на свою подпись «Алиса лето» на боку верхней. Потом достал телефон и набрал номер. Я слышала гудки, а потом короткие: сбросили. Он набрал ещё раз. Опять сбросили. Он долго смотрел на экран, потом убрал телефон в карман и тихо выругался.
— Где я буду жить? — спросил он, уже не мне, а куда-то в пол.
— У матери. Ты у неё прописан.
Это было правдой. За одиннадцать лет он так и не перепрописался ко мне, говорил, что у мамы льготы на квартплату считаются на двоих и незачем ей терять деньги. Тогда мне было всё равно. Сейчас я впервые подумала, что, может быть, и это не было случайностью.
Он собирался час. Я не стояла над ним, но и не уходила далеко: варила кофе, мыла чашку, которую не нужно было мыть. Он гремел в большой комнате ящиками, складывал свитера, рабочие штаны, документы из шкафа. В прихожей он долго укладывал инструменты: сумку с отвёртками, тестер, моток кабеля, который зачем-то хранил у нас под ванной. Ноутбук. Зимнюю куртку. Бритву. Электрический чайник, подаренный ему на работе на пятьдесят лет. Его вещей оказалось на три коробки и одну спортивную сумку. Одиннадцать лет.
Серое бельё в ёлочку и два полотенца я положила сверху в последнюю коробку.
— Это тоже твоё. Новое.
Он посмотрел на бельё, взял коробку и ничего не ответил.
Мастер позвонил в дверь без пяти десять, молодой, в синей куртке, с чемоданчиком. Он вежливо поздоровался с нами обоими, прошёл к двери и опустился на корточки перед замком, ни о чём не спрашивая. Видимо, видел такое не раз.
Володя вызвал такси. Сам отнёс вниз первые две коробки, вернулся за третьей и сумкой. В последний раз он остановился в прихожей. Мастер уже вынул старую личинку и вертел её в пальцах.
Володя полез в карман, достал связку и снял с неё два ключа в синих колпачках. Положил на тумбочку рядом с третьим.
— Пожалеешь, — сказал он без злости, устало. — Кому ты нужна со своей базой.
— Себе, — сказала я.
Он ушёл. Я слышала, как он спускается, как останавливается на пролёте перехватить коробку поудобнее. Внизу хлопнула дверь подъезда.
Мастер вставил новую личинку, проверил её изнутри и снаружи, отсчитал мне пять новых ключей на проволочном колечке и выписал квитанцию. Три тысячи восемьсот. Я перевела ему с той самой карты, с летними деньгами, которые мы будто бы не дотягивали до весны. Срезали ему премии или нет, я так никогда и не узнала. Теперь это было не моё дело.
— Старое забрать? — спросил мастер и кивнул на тумбочку, где лежала старая личинка и четыре ключа: мой, потёртый, без всякого колпачка, и три синих.
— Забирайте, — сказала я. — Все.
До автобуса оставалось четыре часа.
Я позвонила Давиду. Он ответил сразу, видно, ждал.
— Буду сегодня, на пятнадцать десять. Котёл не трогай, я сама.
— Ну слава богу, — сказал он. — А то я уже прикидывал, кого звать.
— Только одно условие. Раз в две недели я на выходные езжу домой. Две через две, как мне обещали.
Он хмыкнул.
— Это не я обещал.
— Знаю. Теперь я обещаю. Котёл на мне, гости на мне, журнал на мне. А суббота с воскресеньем через раз мои. Тебе всё равно надо самому приезжать по выходным, когда корпоративы, ты сам говорил.
Он помолчал. Я слышала, как он что-то черкает ручкой, наверное, тот самый график.
— Ладно, — сказал он. — Первые выходные пятнадцатого. Только к понедельнику к восьми утра будь на месте, мне в город надо.
— Буду.
Потом я разбирала маленькую комнату. Повесила платья на голые плечики, поставила швейную машинку на её место у окна, где свет падает слева. Коробку с бабушкиными письмами убрала в нижний ящик буфета, туда, где она лежала до того, как Володя её упаковал. Новую настольную лампу я отнесла на кухню: лампа была хорошая, и отдавать её мне было некому. Диван я собрала. В шкафу стало тесно, как раньше.
В ванной я переставила свои кремы обратно на среднюю полку.
Перед выходом я сняла с проволочного колечка один новый ключ и надела на свою связку, рядом с ключами от конторы и котельной на базе. Второй положила в верхний ящик тумбочки, к квитанциям и батарейкам. Запасной. Теперь он действительно лежал там, где должен был лежать.
Остальные три я убрала в бабушкин буфет, за гранёные рюмки.
Я закрыла дверь и повернула ключ. Новая личинка шла туго, непривычно, ключ проворачивался с усилием и щёлкал в конце громко, на всю лестницу. Я подёргала ручку, как делаю это в домиках, когда закрываю их на зиму. Заперто.
Потом я взяла сумку и пошла на автобус. Через две недели я собиралась вернуться домой.