Назар снял с мангала последнюю решётку и поставил её прямо на стол, на расстеленную газету. Элина тут же отодвинула от жара мою банку с огурцами.
— Это последние? — спросила она.
— Последние. В этом году мало закрывала, банки кончились.
Сезон мы всегда закрывали у них на даче. Назар с Левой дружили со студенчества, а с Элиной мы за тридцать лет сошлись так, что она звонила мне чаще, чем сестре. Под яблоней стояли вёдра с паданцами, у калитки — наша машина. Лёва помыл её утром перед выездом, хотя ехать было сорок минут по грунтовке.
Разговор начала Элина. Ей шестьдесят один, она на пенсии третий год, и на рынке ей предложили встать в цветочный павильон на полставки.
— Три дня в неделю, — сказала она. — Мне дома скучно. А там люди.
— Сиди, — сказал Назар и полил шашлык соусом. — Что я, жену не прокормлю?
— Да при чём тут прокормишь…
— Правильно говорит, — Лёва повернулся ко мне, и я увидела, что он доволен: разговор вышел на его любимую тему. — Вот Соня у меня второй год дома. На моём содержании, и ничего, не жалуется. Цветёт. Да, Сонь?
Элина поставила банку обратно, хотя от решётки ещё шёл жар.
— Лёва, ну что ты такое говоришь.
— А что? Правду говорю. Скажи, Сонь.
Я кивнула.
Не потому, что согласилась. Просто в ту секунду у меня в голове встала строчка из зелёной тетради: «14.09 — машина — 16 800». Шесть дней назад я перевела эти деньги со своей карты на его кредитный счёт, как переводила каждый месяц четвёртый год. Машина стояла у калитки, чистая, с блестящими дисками.
Назар засмеялся, Элина посмотрела на меня чуть дольше, чем нужно, и разговор ушёл в сторону: какой нынче урожай антоновки, почему у Назара опять подгнили корни у смородины. Я сказала, что он перелил её в августе и что подгнивает не от болезни, а от застоя воды. Назар махнул рукой: «Ты ж у нас агроном». Я сорок лет была агрономом, но слово прозвучало как прозвище.
Обратно ехали в темноте. Лёва включил радио и подпевал, сбиваясь на припеве.
— Хорошо посидели, — сказал он у подъезда.
— Хорошо.
Дома я не стала ничего разбирать. Поставила сумку с пустыми контейнерами в прихожей, вымыла руки и достала из ящика тетрадь.
Тетрадь эта у меня с работы. Сорок лет я вела полевые дневники: дата, участок, что внесли, сколько, какая погода, что увидела. Привычка осталась, только поля сменились. Когда четыре года назад мы взяли машину, я завела отдельный разворот.
Тогда всё было разумно. Лёвина старая «Нива» сыпалась, он присмотрел кроссовер. Первый взнос дал от продажи «Нивы» и своих денег, остальное оформили в кредит на пять лет. Кредит на него: у него стаж в одной конторе, у банка к нему вопросов не было. Платёж вышел шестнадцать восемьсот. Я тогда работала в семеноводческом хозяйстве, получала больше него, и сама предложила: платёж мой, а коммуналку и деньги на продукты даёт он. Он сказал: «Как скажешь». Мы пожали руки, смешно, через стол, как на рынке.
Два года назад, в сентябре, я ушла на пенсию. Колени стали отказывать: по полю в сапогах я уже не могла ходить так, как надо, а агроном, который не ходит по полю, — это бумажка. Пенсия вышла двадцать четыре шестьсот. Весной меня позвал консультировать хозяин тепличного комбината за рекой, я ездила к нему два раза в неделю с апреля по сентябрь и получала около двадцати тысяч в месяц. А с октября по март — только пенсия.
Шестнадцать восемьсот из двадцати четырёх шестисот. Я могла тогда сказать Лёве: «Всё, я на пенсии, давай платёж на тебя». Он бы, наверное, согласился. Но для этого пришлось бы сесть и сказать вслух, что моих денег теперь мало. Что я теперь меньше. А я платила как раз затем, чтобы не быть на содержании. Я снимала недостачу со своего вклада, того, что копила, пока работала. Ещё я каждый месяц докладывала в продукты: Лёва давал двадцать пять тысяч двадцать пятого числа, а на двоих выходило тридцать пять, если брать нормальное мясо и не жить на макаронах.
Я открыла последнюю страницу вкладыша, куда в начале месяца выписываю остатки. Было шестьсот восемьдесят. Стало триста сорок.
Я сидела над тетрадью долго. Лёва уже спал, через стенку было слышно, как он поворачивается. Я думала не о том, как он мог. Я думала, что сама этого хотела: чтобы платёж уходил тихо, без разговоров, как вода в дренаж. Вода ушла, а он и не знал, что она была.
Отменять мне было нечего: автоплатежа не было, я каждый раз переводила руками, четырнадцатого, по номеру договора. Будильник в телефоне на четырнадцатое так и подписан — «машина».
Я закрыла тетрадь и легла.
Следующие три недели мы жили как всегда. Лёва ходил на работу. Он инженер связи, обслуживает станции по району, иногда задерживается, когда где-то ложится линия. По вечерам смотрел новости. Я варила, гладила, в начале октября съездила на комбинат подписать акт за сентябрь. Хозяин, Георгий Петрович, перевёл мне восемнадцать тысяч и спросил, возьмусь ли я весной за полный сезон.
— Я подумаю, — сказала я.
Раньше я эти деньги сразу пускала в общий котёл: на зимнюю резину, на подарок Лёвиной сестре, на продукты в конце месяца. Теперь положила на вклад. Цифра в тетради стала триста пятьдесят восемь.
Я всё ждала, что сама передумаю. Посмотрю на Лёву утром, увижу, как он завязывает шарф, который я ему связала, и решу, что из-за одного слова за чужим столом рушить четыре года — глупо. Но каждый раз, когда я пыталась так подумать, мне вспоминалось не слово, а лицо. Довольное. Он говорил это не со зла. Он в это верил.
Четырнадцатого октября в семь вечера телефон завибрировал: «машина». Я выключила будильник и пошла чистить картошку.
Пятнадцатое прошло тихо. Шестнадцатого Лёва пришёл с работы раньше обычного, не разуваясь прошёл на кухню и положил телефон на стол экраном ко мне.
— Это что?
Сообщение было от банка: просроченная задолженность шестнадцать тысяч восемьсот рублей, начисляется неустойка.
— Платёж не поступил, — сказала я.
— Это я вижу. Ты забыла?
— Нет.
Он снял наконец куртку и повесил её на спинку стула, чего обычно не делает.
— Тогда что? Деньги кончились? Так сказала бы, я бы…
— Деньги есть.
— Тогда я не понимаю.
Я вытерла руки полотенцем.
— Ты сказал у Назара, что я на твоём содержании. Я подумала: если я на содержании, то какая из меня плательщица за машину. Машина твоя. Платёж твой.
Он посмотрел на меня так, будто я заговорила на другом языке. Потом засмеялся, коротко.
— Сонь. Ты серьёзно? Из-за шутки?
— Ты не шутил.
— Ну сказал. Ну и что? Это ж Назар, это ж… посидели. — Он сел. — Месяц ходила и молчала, а теперь вот так, через банк?
— А как надо было? При всех спорить?
— Дома сказать!
— Ну вот я и сказала. Дома.
Он открыл банковское приложение и стал тыкать в экран. Я видела, как у него напряглась шея.
— Ладно, — сказал он, не поднимая глаз. — Ладно. Обиделась, понял. Я, между прочим, тоже не на воздух работаю. Я на нас откладываю. У меня вклад, там уже триста двадцать. На дачу, на крышу, на всё. А ты мне устраиваешь из-за шестнадцати тысяч…
— Из-за шестнадцати восьмисот.
— Да какая разница!
Триста двадцать. Я стояла у раковины с полотенцем в руках. Про вклад я знала: весной он сказал, что открыл, «чтобы деньги не болтались». Сколько там, не знала. И не думала спрашивать.
Триста двадцать у него. Минус триста сорок у меня. Две цифры встали рядом, как два рядка на одной грядке, и я впервые увидела: это не два разных урожая. Это один. Вода, которую я лила, уходила не в песок. Она уходила к нему.
— Хорошо, — сказал Лёва и положил телефон. — Заплатил. С неустойкой, спасибо. Раз так, давай по-честному. Ты своё — сама, я своё — сам. Хозяйство тоже сам. Двадцать пятого я тебе больше ничего не перевожу, продукты буду покупать сам. Посмотрим, как ты на свои двадцать четыре проживёшь.
Он сказал это не как угрозу, а как вывод из урока, который мне собирался преподать. Его можно было понять: если он считал себя единственным, кто кормит дом, то правильным ходом было показать мне, что будет без него.
— Хорошо, — сказала я.
Он ждал, наверное, что я заплачу или начну объяснять. Я повесила полотенце на крючок и пошла ставить чайник.
Первый раз он поехал в магазин в субботу. Вернулся с тремя пакетами и с видом человека, который сделал за неделю всю работу. Я разбирала. Батон, нарезка в вакууме, две пачки пельменей, пиво, сыр с дырками за восемьсот рублей, кетчуп, пачка гречки, десяток яиц, бананы. Растительного масла не было. Мяса на неделю не было. Лука не было.
— Лук кончился, — сказала я.
— Так купи.
— Ты же сам хозяйство.
Он постоял, ничего не ответил и вечером, когда шёл с работы, купил лук. И масло. И курицу, самую дорогую, охлаждённую, потому что не знал, что в соседнем отделе лежит та же, только замороженная и на треть дешевле.
Я готовила из того, что он приносил. Не урезала нарочно, не мстила тарелкой. Но и не докладывала. Раньше я каждые три-четыре дня забегала в магазин у дома и брала то, чего не хватало: молоко, творог ему к завтраку, овощи, мясо на суп. Теперь не забегала. Себе покупала только таблетки для суставов и кефир.
В среду на ужин была гречка с луком и яйцом. Лёва посмотрел в тарелку.
— А котлеты?
— Фарша нет.
— Я же курицу брал.
— Курицу съели в воскресенье и в понедельник.
Он поел молча. Потом открыл холодильник, долго смотрел внутрь и закрыл.
Семнадцатого мне пришла эсэмэска от страховой: полис ОСАГО заканчивается девятнадцатого октября, продлите онлайн. Полис все эти годы оформляла я, страхователем записана я, поэтому и напоминание пришло мне. В прошлом году он стоил восемь девятьсот.
Вечером я положила телефон перед Лёвой, так же как он неделю назад положил свой передо мной.
— Страховка кончается в понедельник.
Он прочитал.
— А… ну продли.
— Машина твоя.
Он поднял на меня глаза. Я видела, что он хочет сказать что-то резкое, но не нашёл, к чему придраться. Взял ноутбук, полчаса сидел на сайте страховой, ругался на капчу и на то, что надо заново вбивать водительское. Потом сказал в пустоту:
— Девять четыреста. Это за что?
— За год.
— Я понимаю, что за год.
Он оплатил. Я не стала говорить, что можно было сравнить у двух компаний и сэкономить тысячу. Раньше я всегда сравнивала.
В пятницу Назар позвонил ему насчёт рыбалки: собирались на платный пруд, как каждую осень, путёвка на двоих пополам. Я слышала разговор из комнаты.
— Не, давай в ноябре, — сказал Лёва. — Да так. Дела.
Потом он долго сидел на кухне с телефоном, и я слышала, как он вздыхает. Не громко. Так вздыхают, когда пересчитывают в уме одно и то же и каждый раз выходит меньше, чем надо.
Мне было его жалко. Я хочу это сказать честно: мне не было весело. Я не ходила по квартире с победным лицом. Я смотрела, как он стоит в коридоре над пакетами и не может вспомнить, есть ли дома соль, и думала, что это я его таким сделала. Четыре года подкладывала соломку так, что он забыл, где земля. Но перестать — тоже было моё решение, и обратно я его забирать не собиралась.
Двадцать первого вечером он пришёл, разулся, вымыл руки и сел за стол раньше, чем я поставила тарелки. Сидел, вертел в пальцах солонку.
— Сонь, — сказал он. — Слушай. Займи мне до зарплаты. Тысяч пятнадцать. Двадцать пятого отдам.
Я поставила кастрюлю на подставку.
— А вклад?
— Вклад до марта. Сниму — проценты сгорят. Там почти тридцать тысяч процентов набежало, жалко.
Он сказал это просто, даже с каким-то доверием, как говорят о деле, которое собеседник, конечно, поймёт. И я поняла. Его проценты были ему жалко. Мой вклад, который за два года стал вдвое меньше, он не видел, потому что я никогда не клала его на стол.
— Хорошо, — сказала я. — Займу.
Я пошла в комнату и принесла зелёную тетрадь. Села напротив, открыла на последней исписанной странице, взяла ручку и написала: «21.10 — Лёве до 25-го — 15 000».
— Ты что, записываешь? — он даже усмехнулся. — Мне? Жена мужу?
— Я всё записываю. Ты разве не знал?
Я перевела ему пятнадцать тысяч с телефона, а тетрадь развернула к нему.
Он сначала смотрел на мою последнюю строчку. Потом, не понимая, зачем я её ему показываю, скользнул глазами выше. Там шли строчки с месяцами, одна под другой: «14.10 — машина — нет». «14.09 — машина — 16 800». «14.08 — машина — 16 800». «Остаток вклада: 358». «Продукты, доложила: 9 400». «14.07 — машина — 16 800».
Он перевернул страницу назад. Потом ещё одну. Тетрадь у меня толстая, на девяносто шесть листов, машине отведён целый разворот на каждый год, и Лёва листал медленно, как листают чужие фотографии, где вдруг узнают себя.
— Это что, всё?.. — Он остановился на двадцать четвёртом годе, на сентябре, где я красной ручкой написала: «Пенсия. 24 600».
— Это моё содержание, — сказала я. — Вот оно.
Он молчал. Потом отыскал страницу с вкладом и прочитал вслух, не мне, а как будто проверял, правильно ли видит:
— Шестьсот восемьдесят… пятьсот девяносто… — и дальше, до трёхсот сорока, до трёхсот пятидесяти восьми. Поднял глаза.
— Ты с вклада платила.
— С пенсии, с комбината и с вклада.
— Почему ты не сказала?
Я долго думала, что ответить. Можно было сказать: а ты почему не спросил? Это было бы правдой, но не всей.
— Потому что тогда пришлось бы сказать, что я больше не зарабатываю, как раньше. Что я теперь… — я поискала слово, — что я теперь на содержании. Я этого не хотела. Я платила, чтобы ты так не думал. А ты всё равно так подумал. Только я при этом ещё и платила.
Он закрыл тетрадь и положил на неё ладонь. Ладонь у него широкая, с трещинами на костяшках: на работе он всё время возится с железом на холоде.
— Я думал, это так… — начал он и замолчал.
— Как?
— Не знаю. Что это твоё. Что тебе хватает. Ну, пенсия, комбинат… Я не считал.
— Я знаю, что ты не считал.
Он долго сидел. Потом сказал, глядя в стол:
— Соня, ты могла при всех мне это сказать. У Назара. И была бы права.
— Могла. Ты бы обиделся, Назар бы засмеялся, Элина бы потом мне неделю звонила. А ты бы дома сказал, что я тебя опозорила. И платёж я бы платила дальше. Разве нет?
Он не ответил. Это и был ответ.
Я налила ему суп. Он ел медленно, а тетрадь так и лежала у его локтя, и он её не отодвигал.
Двадцать пятого, в обед, мне пришёл перевод: пятнадцать тысяч, комментарий «долг». Я дописала в тетради напротив своей строчки: «вернул 25.10».
Вечером Лёва сел на кухне с телефоном. Я мыла посуду и слышала, как он диктует сам себе цифры по номеру договора.
— Сонь, тут какой счёт… а, вот. Готово. — Он повернул ко мне экран. Автоплатёж по кредиту, ежемесячно, четырнадцатого числа, с его карты. — Чтоб не забыть.
— Хорошо.
Он помолчал.
— Слушай. А продукты сколько на самом деле? На месяц. На двоих, нормально, чтоб с котлетами.
Я вытерла руки и принесла тетрадь. Открыла разворот, где у меня продукты, и показала последние полгода. Он смотрел, водил пальцем по колонке, шевелил губами.
— Тридцать пять, — сказал он. — А я давал двадцать пять.
— Давал.
— А десять — ты.
— А десять — я.
Он открыл приложение, подумал и поставил ещё один автоплатёж: мне на карту, двадцать пятого, тридцать пять тысяч, с подписью «хозяйство». Мне показалось, что ему хотелось написать ещё что-то, но поле для комментария было короткое.
— Коммуналка моя, как была, — сказал он. — Машина моя. Хозяйство вот. А ты?
— А я свою пенсию оставлю себе. И с комбината.
Он кивнул, не споря. Потом спросил, уже другим голосом, осторожно, будто ступал на лёд:
— Георгий твой весной опять позовёт?
— Уже позвал. На весь сезон, с апреля по октябрь. Я согласилась.
— Колени же.
— Я ему сказала, что по теплицам ходить буду, а по полю — нет. Он согласен.
Лёва покрутил телефон в руках и положил его экраном вниз.
— Ну и правильно, — сказал он.
Вклад его так и лежал до марта. Он его не трогал, и я его об этом не просила. Мне было не нужно, чтобы он что-то мне возвращал за четыре года. Мне было нужно, чтобы это больше не текло в одну сторону, а там уже как получится. Получалось. Не сразу, но получалось. В ноябре он сам продлевал абонемент на мойку и сказал, что можно мыть реже, раз в две недели, «всё равно грязь». Раньше я платила за этот абонемент и ни разу ему не говорила, сколько он стоит.
В середине ноября у Назара был день рождения. Сидели уже не на даче, а у них в квартире, за раздвинутым столом. Элина всё-таки вышла в цветочный павильон, три дня в неделю, и рассказывала про покупателей, которые выбирают хризантемы по полчаса. Назар слушал и хмурился.
— Ну и зачем тебе это, — сказал он, когда она отошла за хлебом. — Сидела бы. Вон Сонька дома сидит, и ничего. Да, Лёв? Как она там у тебя, на содержании?
И засмеялся, ожидая, что Лёва подхватит, как в сентябре.
Лёва подлил себе компота и сказал, не поднимая глаз:
— Не надо, Назар.
— Чего не надо?
— Того. Сонька весной на весь сезон в теплицы выходит. И вообще.
Назар посмотрел на него, потом на меня. Пожал плечами и заговорил про смородину: корни всё-таки подгнили, придётся весной пересаживать. Спросил у меня, когда лучше, в апреле или в мае.
— Когда земля оттает на штык, — сказала я. — И не заливай её больше.
Элина вернулась с хлебом и села рядом со мной. Тихо, чтобы не слышали мужчины, спросила:
— У вас всё хорошо?
Я кивнула.