Машина сына въехала в калитку в субботу к полудню, и из нее, как горох из стручка, посыпались люди. Илья, Нелли, незнакомые парни с девушками, чей-то ребенок с самокатом. И сразу стало шумно.
– Мам, привет! – Илья чмокнул меня в щеку на бегу. – Мы ненадолго, шашлык пожарим и поедем.
Мясо они взяли. А хлеб, соль, лук, овощи, посуду, мангал, дрова, салфетки и место – все это, как водится, нашлось у меня.
Я работаю продавцом в продуктовом, на ногах целый день, и дача моя – единственное, ради чего я живу с весны до осени. Клочок земли под Воронежем, который я благоустроила одна, без мужа. Мы с ним разошлись, когда Илья был еще школьником.
Каждую грядку тут я перекопала своими руками. Руки у меня от земли и работы обветренные, грубые, в трещинах, зимой не отмываются. Зато на моих грядках растет такое, чего в магазине не купишь.
И помидоры с кулак, и сахарная клубника в половину ладони, и флоксы, каких ни у кого в округе нет.
Я этим тихо гордилась.
Я обрадовалась сыну. Я всегда ему радуюсь. Всю неделю я ждала этих выходных, как праздника. Думала: вот соберемся, посидим, поговорим по-человечески. Я ведь по Илье скучаю, он давно живет своей жизнью, заезжает редко, все некогда ему.
Они расположились в беседке. Парни врубили музыку, девушки разложили на столе свои телефоны, поставили бутылки. Ребенок погнал самокат прямо по дорожке между гряд, ломая укроп.
Илья развел огонь. Дальше понеслось привычное:
– Мам, а где шампуры?
– Мам, а соус есть?
– Мам, а хлеб порежь.
– Мам, а у нас стаканчики кончились.
Я резала, носила, подавала, подкладывала. Бегала от мангала к дому и обратно. Спина к вечеру ныла хоть плачь, не разогнуться. А компания ела, пила, хохотала и снимала веселье на телефоны.
Я не присела ни разу. Принеси, унеси, нарежь, разогрей. В магазине я хоть за прилавком стою, а тут носилась через весь участок с тяжелыми мисками. Никто не предложил помочь, никто даже не заметил, что я не сижу со всеми за столом. Им и в голову не приходило. Мать на то и мать.
К вечеру они засобирались. Илья приобнял меня в дверях.
– Ну все, мам, спасибо, классно посидели. В следующие выходные, может, опять нагрянем, ты не против?
И уехали. А я осталась.
Осталась с горой посуды в тазу, с залитой жиром беседкой, с грязным мангалом и с поломанным укропом. Я мыла тарелки в темноте, при свете лампочки над крыльцом, и говорила себе: ну ничего. Зато сын приезжал.
Холодильник они выгребли подчистую, и котлеты поели, что я на неделю себе наготовила, и салаты. Банку малинового варенья Нелли сунула в сумку, даже не спросив.
Я отскребала пригоревший жир и подсчитывала, во сколько мне обошелся этот сыновний выходной. Выходило – в добрую половину зарплаты, а спину теперь мне будет не разогнуть до понедельника.
Через выходные они приехали снова. И уже не малой компанией, а целой оравой, набилось их полный двор. Многих я видела впервые. Они здоровались со мной приветливо и тут же забывали, кто я такая. Привезли с собой музыку и ящик пива. Расселись в беседке, будто в кафе, где официантка вот-вот подойдет и примет заказ. Официанткой была я.
В тот раз я попробовала заговорить с Ильей. Подошла к сыну, когда он крутился возле мангала:
– Илюш, может, поможете мне немного? Картошку давно пора окучить, я одна не успеваю. Вы молодые, вам полчаса работы, а мне облегчение.
Он посмотрел на меня так, будто я сказала несуразность.
– Мам, ну какая картошка? Мы отдыхать приехали. Целую неделю пахали, имеем право. Ты же не на каторге, в самом деле.
Целую неделю пахали. А я, выходит, отдыхала, между сменами в магазине и этими грядками.
Я хотела возразить, что после смены, отстояв весь день на ногах, я еще дотемна копаюсь в земле, чтобы у них на столе была свежая зелень. Что мой «отдых» – это вторая работа, только без зарплаты и без права на «не хочу». Но не стала.
Отошла, встала у забора и смотрела, как чужие мне люди вытаптывают траву, жгут мой уголь, едят с моих тарелок. И думала: я тут не хозяйка и не мать. Я обслуга. Бесплатная, безотказная, с улыбкой.
Нелли в тот день командовала на кухне так, будто всегда тут распоряжалась. Доставала мои банки, вскрывала мои заготовки.
– Свекровь не обеднеет, – говорила она подруге, – у нее этого добра полный погреб.
Я слышала. И промолчала. Опять промолчала.
Ночью, перемыв очередную гору посуды, я села на крыльцо и впервые подумала не «зато сын приезжал», а совсем другое: «А зачем мне дача, на которой я батрачу для чужих людей?»
Мысль была горькая и ясная. Она не ушла.
В последний раз они нагрянули в августе без звонка и опять толпой.
Я как раз снимала с веревки белье, когда во двор ввалилась орава с пакетами и колонкой. Илья по-хозяйски кивнул мне, мол, занимайся, мать, своими делами, и компания растеклась по участку. Кто-то поставил машину прямо на мои помидоры, продавив колесами целую гряду. Никто даже не заметил.
Я пошла в дом за тазом. И за приоткрытой дверью беседки услышала разговор. Говорили Нелли и одна из новеньких девиц.
– Слушай, а удобно у вас, – говорила девица. – И дача, и шашлык, и убирать не надо.
– А то, – засмеялась Нелли. – Свекровь у нас вместо обслуги. Главное – улыбаться ей почаще, она и рада стараться. Старушке развлечение, нам отдых.
Я не ворвалась, не закричала. Я очень спокойно поставила таз на землю, вышла на середину участка к мангалу и обратилась к незваным гостям:
– Так. Музыку выключите. И послушайте меня.
Илья обернулся, недовольный:
– Мам, ты чего?
– Я того, сынок, что с сегодняшнего дня эта дача работает по моим правилам. Я тут не прислуга. Я хозяйка. Кто хочет приезжать – пожалуйста. Но овощи везите свои, посуду за собой моете сами…
Я оглядела притихший народ и добавила:
– И вот еще что: каждый, кто отдыхает на моей земле, час работает на ней. Прополка, полив, дрова – дело найдется. Кто хочет просто отдыхать – ищите другую дачу. Бесплатной обслуги тут больше нет.
Стало очень тихо. Гости смотрели то на меня, то на Илью. Кто-то хмыкнул, кто-то отвел глаза. Одна из девушек тихо обратилась к своему спутнику:
– Пойдем, неудобно как-то.
Кажется, ей единственной из всех стало стыдно.
– Ты что устраиваешь?! – возмутился Илья. – При людях! Мне стыдно за тебя.
– А за жену перед людьми тебе не стыдно было, когда она называла меня обслугой? – я смотрела ему прямо в глаза. – Я слышала, Илюша. Все слышала. Про старушку, которой весело тут за вами за всеми убирать. Так вот, все, кина не будет, электричество закончилось.
Нелли вспыхнула, дернулась что-то возразить, но я не дала ей вставить и слова:
– Помидоры мои вы только что раздавили машиной. Укроп ребенок ваш попортил самокатом своим. Кто мне все это возместит?
Компания начала собираться. Через полчаса во дворе не осталось никого. Последним уходил Илья.
– Ну, ты даешь, мать, – процедил он. – Опозорила перед всеми. Не приеду больше.
– И не приезжай, – хмыкнула я.
Лето закончилось. Помидоры я спасла, гряды восстановила, в беседке тихо. Я завела привычку пить там чай по вечерам и слушать, как стрекочут кузнечики. Оказалось, я сто лет не слышала этих кузнечиков, все мыла, носила, подавала.
Я больше не обслуга на собственной земле. Я хозяйка. И впервые за много лет дача стала отдыхом и для меня тоже.