В дверь постучала женщина из квартиры напротив. Нина виновато переминалась с ноги на ногу, теребя потрескавшийся ремешок дерматиновой сумки.
— Галя, пусти на минуту, — она посмотрела на меня снизу вверх. — Тридцать лет молчала, но вы должны знать, что ваш муж делает по вторникам.
Я замерла, прижимая к груди влажное полотенце. Первой мыслью было просто закрыть дверь и сделать вид, что я ничего не слышала. Я всю жизнь тянула на себе быт, оплату счетов, бесконечные списки покупок, искренне веря, что худой мир лучше любой ссоры. Лишь бы соседи не шептались на лестничной клетке.
— Да продукты он твои выносит, Галя, — выдохнула соседка, не дожидаясь моей реакции. — Каждый вторник, стоит тебе уйти на суточную смену в регистратуру, он достает клетчатую челночную сумку. И грузит туда все, что ты накануне принесла с рынка. Мясо, сыр, творог. И несет это добро своей сестрице. Я же из окна все вижу!
Внутри не было ни паники, ни слез. Только странная, тяжелая ясность.
Теперь все встало на свои места. Слава всегда жаловался на зверский аппетит именно в дни моих дежурств. То целую кастрюлю голубцов за вечер съест, то фермерский сыр внезапно покроется плесенью, и его придется срочно выбросить. Я верила и просто покупала новые продукты.
Мой муж называл себя человеком исключительной рациональности. Купить мне новые зимние сапоги считалось нецелесообразным, ведь старые можно отдать в ремонт. Поездка в санаторий объявлялась пустой тратой ресурсов. Его бережливость почему-то всегда работала только в одну сторону — против меня.
Наш дом давно перестал казаться мне родным. Я поняла это через звуки, которые постепенно захватили пространство. Квартира полнилась тяжелым, шаркающим передвижением Славы в массивных резиновых шлепанцах. К этому добавлялся вечный, монотонный бубнеж телевизора. И самое невыносимое — его властное покашливание из гостиной, означающее, что я должна немедленно принести чай.
В тот вечер мы ужинали на кухне. На столе стояла хрустальная салатница из старой полированной стенки «Хельга». Эту громоздкую махину мы с мамой покупали еще до моего замужества, выстаивая долгие очереди по спискам. Я нарезала большую порцию винегрета с домашним маслом.
Слава быстро опустошил свою тарелку, громко дыша через нос. Затем он потянулся к центру стола. Взял общую сервировочную ложку прямо из салатницы, небрежно облизал ее со всех сторон, собрав остатки свекольного сока, громко причмокнул и сунул мокрую ложку обратно в общую посуду.
— Слава, зачем ты так делаешь? — я отодвинула от себя тарелку, чувствуя нарастающую дурноту.
Он удивленно поднял брови.
— А что такого? Мы же свои люди, зачем лишнюю посуду пачкать. Будь проще, Галя, твоя брезгливость совершенно неуместна.
Я смотрела на эту ложку с прилипшим к ней кусочком соленого огурца. В этой мелкой бытовой гадости был весь мой муж. Ему было абсолютно все равно, кто будет есть после него. Я долгие годы обманывала себя, принимая его откровенный эгоизм за семейную экономность.
Во вторник утром я собиралась на работу. Накануне я специально зашла на рынок и оставила на средней полке холодильника отборную говядину, кусок дорогого сливочного сыра и килограмм розовых помидоров.
— Я сегодня до девяти вечера, — сказала я, повязывая шарф у зеркала.
— Хорошо, я дома посижу, — крикнул Слава из комнаты. — Спину что-то ломит, не до прогулок.
Я вышла из подъезда, дошла до угла дома и свернула в арку. Достала телефон и написала сменщице, что задержусь. Затем просто стояла под козырьком чужого подъезда и ждала.
Спустя сорок минут из нашего подъезда бодро вышел Слава. Никакой боли в спине не наблюдалось. В правой руке он тяжело нес ту самую клетчатую сумку из плотного синтетического материала. Ручки заметно оттягивали ему плечо.
Я не стала устраивать сцен на улице. Открыв дверь своим ключом, я прошла на кухню и распахнула холодильник. Средняя полка была абсолютно пустой. Исчезло мясо, пропал сыр. В отделе для овощей лежал одинокий пожухлый укроп.
Я достала из секретера папку с документами. Вынула плотный лист бумаги с водяными знаками и положила его на кухонный стол. Затем методично собрала вещи мужа.
Через два часа в замке провернулся ключ. Слава вошел в прихожую, тяжело дыша, со сложенной пустой сумкой в руках. Увидев меня за столом, он резко остановился. Лицо его мгновенно приобрело землистый оттенок.
— Ты почему дома? — процедил он. — Ты же до девяти.
— Отгул взяла, — ровно ответила я. — А ты где был, Слава? Мясо хорошо выгуливалось?
Он бросил сумку на табурет и принял любимую позу — руки в боки, подбородок вверх.
— Да, я отнес продукты Рите! — возмутился он. — У нее пенсия крошечная, ей нужнее! Ты вечно покупаешь излишества, это непрактично. Я просто распределяю наши ресурсы так, чтобы всем было хорошо!
Он ждал, что я начну оправдываться или доказывать свое право на купленную еду. Он привык побеждать в этих диалогах, задавливая меня своим напором. Но я просто придвинула к краю стола документ.
— Щедрость за чужой счет всегда выглядит благородно, пока за нее не заставят платить. Это свидетельство о праве собственности на квартиру, Слава. Она досталась мне от бабушки. Твоя здесь только прописка.
Я указала на две большие клетчатые сумки, стоящие у двери в коридоре. Точно такие же, с какими он ходил к сестре.
— Там твои вещи. Можешь ехать к Рите и распределять ее крошечную пенсию вместе с ней.
Он попытался что-то сказать, шагнул ко мне, но наткнулся на мой ровный, немигающий взгляд. Вся его спесь мгновенно испарилась. Он взял сумки и молча вышел за порог.
Я повернула внутреннюю задвижку замка. Первым делом прошла на кухню, взяла ту самую обслюнявленную сервировочную ложку и выбросила ее в мусорное ведро. Квартира наполнялась свежим воздухом из открытого окна, в котором шумел ветер и дребезжал вечерний трамвай. Это было правильное, чистое звучание моего возвращенного дома.
А вы бы смогли промолчать, узнав о таком предательстве, или я поступила слишком жестко после стольких лет брака?