Кристина протирала кухонный стол, когда за спиной хлопнула входная дверь. Не привычное будничное хлопанье, а такое, от которого звякнули чашки на сушилке. Она обернулась и увидела Виктора в проеме кухни. Он стоял, не снимая ботинок, и держал в руке черный мусорный мешок.
Швырнул его ей под ноги, и пакет шлепнулся на плитку, распластавшись у ножки табуретки.
– Собирай вещи, – сказал он.
Кристина медленно положила тряпку на стол, но пальцы не слушались, и тряпка соскользнула, повиснув на краю.
– Не поняла.
– А что тут понимать? – Виктор прислонился плечом к дверному косяку и скрестил руки.
Говорил он негромко, почти лениво, растягивая слова.
– Собираешь свои тряпки и уезжаешь. До пятницы.
Кристина вцепилась обеими руками в край стола. Ноги ослабли мгновенно, и она стояла так, вжимая пальцы в столешницу, пока табуретка за спиной не уперлась ей в бедро.
– Ты шутишь.
– Я похож на человека, который шутит?
Он и правда не был похож. Лицо спокойное, даже сытое, и этим спокойствием он давил сильнее, чем давил бы криком. Кристина заметила, что виски у него аккуратно выбриты, хотя раньше она стригла его сама, дома, усадив на табуретку в ванной.
Она с трудом сглотнула.
– Виктор, это наша квартира, – она едва выталкивала слова. – Я живу здесь восемнадцать лет.
– Жила, – поправил он. – А квартира записана на меня. Ты ни копейки в нее не вложила. Стирала, варила борщи, ну, спасибо, конечно. Но это не вклад.
Он произнес это терпеливо, снисходительно, и от этого тона жар бросился ей в лицо, а в животе стянуло тугим узлом.
– Подожди.
Она выпрямилась и отпустила край стола. Ладони горели, и она машинально вытерла их о фартук.
– Подожди, я сейчас.
Она вышла из кухни в коридор, протиснувшись мимо него, потому что он даже не посторонился. От его рубашки пахнуло чем-то приторным, ванильным, чужим. В спальне она открыла верхний ящик комода. Там, под стопкой квитанций и старых открыток, лежала распечатка. Кристина сделала ее еще зимой, когда начались поздние возвращения и телефонные разговоры шепотом за закрытой дверью ванной.
Это была статья закона о разделе имущества при разводе. Просто на всякий случай. Тогда она еще уговаривала себя, что этот случай не наступит.
Она вернулась на кухню. Виктор не двинулся с места и по-прежнему стоял, привалившись к косяку, ковыряя ногтем заусенец на большом пальце. Кристина протянула ему лист.
– Прочитай.
Он взял бумагу двумя пальцами, скользнул взглядом по строчкам и небрежно положил на стол рядом с немытой кружкой.
– И что? – уголок его рта дернулся, но голос остался ровным. – Думаешь, я не знаю, что ты имеешь право? Знаю. Но между «имеешь право» и «получишь» разница огромная. У тебя нет ни работы, ни денег, ни адвоката. А у меня все это есть. Так что бери мешок, собирай свои кофточки и поезжай к маме. Или к кому хочешь.
Он оттолкнулся от косяка, развернулся и ушел в комнату. Дверь закрылась мягко, почти бесшумно.
Кристина осталась на кухне одна. Мусорный мешок лежал у ее ног. Руки тряслись мелкой, противной дрожью, она опустилась на табуретку, обхватила себя за плечи.
За окном проехал грузовик, протяжно загудел на повороте, и этот гудок заполнил кухню, вытеснив все остальное.
Потом она достала телефон и набрала номер свекрови. Олеся Ивановна ответила после второго гудка.
– Мама, – сказала Кристина, но на втором слоге ее повело, и она стиснула зубы, переждала секунду. – Мама, он выгоняет меня из дома.
На том конце молчали. Потом Олеся Ивановна произнесла коротко:
– Еду.
Свекровь появилась через сорок минут. Кристина все это время просидела на той же табуретке, не в силах подняться. Из коридора донесся поворот ключа в замке, у Олеси Ивановны был свой комплект, потом застучали каблуки по паркету, тяжело опустилась на пол сумка.
Свекровь вошла на кухню. Лицо у нее было серое, осевшее, с глубокими складками у рта, которых Кристина раньше не замечала.
Олеся Ивановна села напротив, положила ладони на стол и несколько секунд молча смотрела на невестку. Потом провела рукой по лицу и заговорила.
– Я знала, – сказала она глухо. – Про эту женщину. Мне рассказали еще осенью.
Кристина подняла голову. Между лопаток стало холодно, и она передернула плечами.
– Знали?
– Знала.
Олеся Ивановна не отвела взгляда, хотя подбородок у нее подрагивал. Она сцепила пальцы на столе.
– Думала, перебесится. Что само пройдет. А тебе сказать боялась. Боялась, что бросишь его и заберешь внуков. Вот и молчала. Старая дура.
Она замолчала и шумно втянула воздух носом. Кристина смотрела на нее и не могла разобрать, обижена она или благодарна за то, что свекровь хотя бы сейчас не врет.
– Где дети? – спросила Олеся Ивановна.
– У подруги.
– Хорошо. Сиди здесь, никуда не уходи.
Свекровь поднялась, одернула пальто и вышла из кухни. Кристина слышала, как она остановилась в коридоре и постучала в дверь комнаты, где заперся Виктор.
– Мне нужен адрес, – сказала Олеся Ивановна негромко, но очень отчетливо.
– Какой адрес? – донеслось из-за двери.
– Адрес этой женщины. Дашь сам, или я найду через знакомых. Но тогда узнает весь город.
Тишина. Потом дверь открылась, и Виктор продиктовал адрес быстро, сквозь зубы, проглатывая окончания. Олеся Ивановна вернулась на кухню, сунула клочок бумаги в карман пальто и коротко кивнула Кристине.
– Жди.
Входная дверь за ней закрылась.
Виктор не выходил из комнаты. Кристина сидела на кухне и слушала, как тикают часы над холодильником, как внизу во дворе скрипят качели. Мешок она задвинула ногой под стол.
Олеся Ивановна позвонила через два часа. Она говорила спокойно, и за этим спокойствием угадывалось облегчение.
– Все, – сказала она. – Эта девочка не знала, что у Виктора семья и дети. Он ей наплел с три короба. Она рыдала, когда все узнала. Сказала, чтобы больше не звонил.
Кристина закрыла глаза. По щекам побежало горячее, и она не сразу поняла, что плачет.
– Спасибо, мама.
– Не надо, – Олеся Ивановна откашлялась. – Это я должна была сделать давно. Кристина, послушай. Ты имеешь полное право на эту квартиру, на половину всего, что он нажил. Завтра утром пришлю тебе номер адвоката. А сейчас иди ложись.
Кристина нажала отбой и положила телефон на стол. Посидела еще минуту, прижимая ладони к мокрым щекам.
Потом встала, подняла мусорный мешок из-под стола, аккуратно свернула его и убрала в ящик с хозяйственными мелочами. Прошла в коридор и остановилась перед закрытой дверью комнаты.
– Виктор, – сказала она, и собственный голос показался ей непривычно спокойным. – Никуда я не уеду. А вот ты можешь начинать собирать вещи.
За дверью было тихо.
Кристина развернулась, прошла в ванную и включила воду. Долго мыла руки, растирая каждый палец, потом посмотрела на себя в зеркало. Лицо припухшее, красное, под глазами темнота. Утром она протирала стол и думала, что приготовить на ужин. А сейчас стояла и понимала, что ужин она будет готовить себе и детям, а Виктор пусть решает свои вопросы сам.
Она вытерла руки, выключила свет и пошла звонить детям.
Адвокат, немолодая женщина с короткой стрижкой и привычкой постукивать колпачком ручки по столу, на первой встрече выслушала Кристину. Она ни разу не перебила, а потом открыла блокнот и сказала:
– Будет непросто, но закон на вашей стороне.
Виктор сопротивлялся. Сначала звонил по три раза в день, говорил ровным, увещевающим тоном, будто разговаривал с нерадивой подчиненной. Мол, ну зачем тебе это, ну подумай сама, ну кому от этого будет лучше. Когда Кристина перестала брать трубку, он стал писать.
Сообщения она читала, но не отвечала. В каждом он находил новый способ объяснить ей, что она совершает ошибку. И в каждом между строк сквозило одно и то же недоумение: почему его перестали слушаться.
Потом пришла повестка в суд, и звонки прекратились.
Развод тянулся несколько месяцев. Кристина ездила на заседания на автобусе, потому что машину Виктор забрал в первую же неделю. Сидела на деревянной скамье в коридоре, перебирала в пальцах ремешок сумки и ждала, пока их вызовут. Виктор являлся в костюме и с портфелем, не смотрел в ее сторону и разговаривал только через своего юриста.
Один раз, выходя из зала, он задел ее плечом в дверях. Не извинился и не обернулся.
Квартиру разделили. Суд присудил Кристине ее долю, а Виктору пришлось выплатить за нее компенсацию. Он тянул с деньгами, пока адвокат не пригрозила исполнительным листом. Тогда перевел, но ровно столько, сколько обязали, копейка в копейку.
Этих денег на квартиру не хватало, поэтому с детьми она пока жила на съеме.
Олеся Ивановна приехала в субботу утром с банкой вишневого варенья и конвертом. Конверт положила на стол рядом с вареньем и отвернулась к окну.
– Это вам с детьми, – сказала она. – Я продала дачу.
Кристина качнулась к ней, но свекровь подняла ладонь.
– Не спорь. Дача все равно стояла пустая. Мне одной она ни к чему, а вам нужна крыша над головой.
Кристина стояла у стола, держа конверт обеими руками. Он был тяжелый и теплый, будто Олеся Ивановна долго несла его во внутреннем кармане, близко к телу. В горле набухло, и Кристина крепко сжала губы, потому что если бы заговорила, то не смогла бы остановиться.
Олеся Ивановна обернулась, посмотрела на нее и коротко опустила подбородок, точно ставила точку.
– Вот и все. Ищи квартиру.
Кристина нашла двухкомнатную квартиру в панельном доме на окраине. Район был тихий, рядом школа и продуктовый, а из окна кухни виднелся кусок парка с березами. Квартира пахла свежей штукатуркой, стены были голые, и когда Кристина вошла туда в первый раз с ключами в руке, ее шаги гулко отдавались в комнатах.
Она поставила на подоконник банку с вареньем Олеси Ивановны, потому что больше ставить пока было нечего, и огляделась. Стены белые, потолок белый, пол светлый, без единой царапины. Кристина провела ладонью по стене, и штукатурка оказалась прохладной и чуть шершавой под пальцами.
Дети приехали вечером. Младшая бегала из комнаты в комнату, и эхо разносило ее топот по всей квартире. Старший молча ходил, заглядывая в каждый угол, потом остановился у окна и повернулся к матери.
– Нормально, мам. Будет хорошо.
Кристина кивнула. Провела рукой по его плечу, и он не отстранился, только чуть наклонил голову, как делал в раннем детстве, когда она гладила его по волосам.
В ту первую ночь они спали на матрасах прямо на полу, укрывшись тем, что нашлось в чемоданах. За стеной было тихо. Кристина лежала и слушала, как дышат дети в соседней комнате, как за окном шуршат березы, и думала о том, что завтра нужно купить занавески.
Простые, светлые, чтобы солнце проходило насквозь.