Кира привезла Тоню в пятницу к ужину.
– На выходные, ладно? – улыбнулась золовка. – Мне тут надо кое-что порешать.
Тоня стояла рядом с ней и держала свою сумку обеими руками, худенькая молчаливая дошкольница в скромном платье. Я заглянула ее в сумку потом, когда Кира уехала: два платья, колготки и пластмассовая кукла со сломанной рукой. Вот и все…
Герман, муж мой, только вздохнул. Хороший он, в общем-то, человек. Просто бесхребетный.
– Ну… Подождем, – пробормотал он.
Кроватку муж собрал в тот же вечер. Мы покупали ее давно, еще когда верили, что получится. Не получилось. Но вот, пригодилась.
Кира не забрала Тоню ни в понедельник, ни во вторник, ни через неделю. Я звонила – не брала трубку. Потом она перезвонила сама, голос бодрый, как у человека, который врет давно и привык:
– Ась, ну еще чуть-чуть! Скоро заберу. Ты же справляешься, я знаю.
Справляюсь. Конечно, справляюсь. Я записала Тоню к стоматологу, купила ей кое-какую одежду. Водила в парк, читала на ночь, варила кашу по утрам. Тоня привыкала ко мне быстро, как привыкают дети, которых часто передают с рук на руки.
А потом за ужином Тоня сказала:
– Мама уехала с дядей Сашей. На море.
Я положила вилку, Герман посмотрел в тарелку. Тоня продолжала есть макароны, болтая ногами под стулом. Ей было все равно, она просто говорила, что знала.
Я перевела тему. Уточнила, хочет ли она добавки, Тоня хотела.
Вечером позвонила Кире:
– Привези ее документы.
Кира помолчала. Потом пообещала, но документов не привезла. Зато прислала голосовое: «Я скоро заберу ее, честно!»
«Скоро» ожидаемо не наступило.
Алла Сергеевна, свекровь моя, мать Германа и Киры, приехала в субботу без звонка, зато с контейнерами, в которых плескались щи. А еще у нее было готовое мнение обо всем на свете.
– Что это ребенок у тебя в колготках рваных ходит? – нахмурилась Алла Сергеевна, увидев маленькую дырочку на коленке. – Почему ты ее в рванье одеваешь?
– Это не рванье, это она на горке порвала, – отозвалась я. – Вчера. Я не успела зашить.
– Кира бы новые купила, – заметила свекровь.
Кира. Кира бы купила, как же. Кира, которая за все это время не привезла ни одной пары колготок, ни одного рубля не дала, ни одного документа. Кира, которая ни разу не поинтересовалась, как там Тоня вообще, не болеет ли, что ест, как спит.
Кира, которая, как выясняется, уехала на море с каким-то дядей Сашей…
Но я промолчала.
Алла Сергеевна ходила по квартире, трогала вещи, заглядывала в шкафы, качала головой. Критиковала суп, который я варила. Критиковала то, что Тоня спит без носков. Критиковала кроватку – «маленькая, как для котенка».
Не поинтересовалась, откуда эта кроватка. Не поинтересовалась, почему у нас вообще есть детская кроватка, если детей нет.
Впрочем, она и раньше ни о чем таком не спрашивала.
Вечером, когда Алла Сергеевна уехала, я нашла Тонин рисунок. «Моя семья» – написала воспитательница в садике наверху листа. На рисунке были три фигурки: одна маленькая с косичками, одна побольше в коричневом (моя кофта) и одна совсем большая в синем (Герман).
Рядом кошка, которой у нас нет, но Тоня мечтала. Киры на рисунке не было…
Перед отбоем Герман вызвал меня на разговор:
– Мама переживает.
– За Тоню? – уточнила я.
– За Киру.
Я промолчала. Потому что говорить то, о чем пришлось бы жалеть, не хотелось.
Кира приехала забирать Тоню только через два месяца. Выглядела она хорошо, загорелая, отдохнувшая, в новой рубашке. Привезла подарки: куклу в коробке, шоколадку и маленький рюкзак с зайцем. С ней приехала Алла Сергеевна. Для поддержки, надо думать.
– Ну все, Ась, – произнесла Кира, – собирай Тонечку. Мы домой.
Тоня сидела на полу в комнате, рисовала. Услышала мамин голос, вышла в коридор. Посмотрела на Киру. Посмотрела на меня. И молча встала за мою спину, вцепилась пальцами в мою кофту.
– Тонечка, – пропела Кира. – Мама приехала! Смотри, что привезла!
Тоня не подошла к ней.
Тут в разговор вступила Алла Сергеевна:
– Ася, не устраивай цирк. Отдай ребенка матери. Не позорься перед людьми.
– Перед какими людьми? – усмехнулась я. – Здесь только мы.
– Мать есть мать, – заявила Алла Сергеевна. – Какая бы ни была. Кира и раньше ее оставляла мне и разным людям. И ничего, все живы.
И замолчала. И я замолчала. И даже Кира замолчала, хотя, кажется, она единственная не поняла, что сейчас произошло.
Раньше оставляла. Раньше… Разным людям… И ничего.
Получается что же? Выходит, Кира подбрасывала Тоню подругам, соседям, бабушке, нам… Ей так было удобно. О том, что чувствует ребенок, она, похоже, не задумывалась.
Я вынесла Тонину сумку. Там лежали два платья, колготки и кукла без руки. Вынесла, поставила на стол. Потом достала из ящика рисунок «Моя семья». Три фигурки и кошка, которой нет… Положила на сумку.
– Вот с чем ты бросила дочь, – заметила я. – Два платья и кукла без руки. Ни документов, ни одежды нормальной, ни денег. На выходные, да?
Кира растерянно глянула на мать, но та молчала.
– А вот что твоя дочь нарисовала в садике. «Моя семья». Где ты здесь, Кира? Покажи мне. Покажи Алле Сергеевне. Покажи Герману.
Герман опустил голову.
– Ась, ну ладно тебе, – начал было он, – она же мать, в конце концов…
– «Она же мать», – повторила я его слова. – Мать, Герман? Покажи мне, где тут мать. Два месяца ни одного звонка ребенку. Ни разу не поинтересовалась, как там Тоня. Мать, которая бросает дочь и едет с мужчиной на море…
Тут Алла Сергеевна вновь обрела дар речи:
– Хватит! Это семейное дело!
– Семейное? – я посмотрела на нее. – Хорошо. Тогда пусть Кира здесь, при всех членах семьи, объяснит: где была, с кем была, почему бросила ребенка без вещей. А если не объяснит и просто заберет ее, я позвоню в опеку. Сей же час. Расскажу, что мать оставила дочь на два месяца без документов и денег. Расскажу, что это, оказывается, не первый раз.
Кира заплакала. Алла Сергеевна отшатнулась к стене, Герман переступил с ноги на ногу и почесал затылок.
– Ты не имеешь права, – проговорила Алла Сергеевна, но голос у нее дрогнул. – Это не твой ребенок.
– Не мой, – согласилась я. – Но я не собираюсь отдать ее человеку, который бросит ее снова. Не раньше, чем Кира объяснит мне, вам, всем, что изменилось в ее жизни.
Тоня прижалась щекой к моей руке и молчала.
Кира в тот вечер уехала одна. Подарки оставила на тумбочке в прихожей – куклу, шоколадку, рюкзак с зайцем. Тоня к ним не подошла.
Прошло лето, зарядили дожди. Кира звонила Алле Сергеевне, жаловалась. Свекровь приезжала реже, сидела в гостиной, пила чай молча. Иногда смотрела на Тоню так, будто хотела что-то сказать, но не находила слов.
Я оформила опеку. Тоня перестала спрашивать про маму. Ходила в садик, рисовала, звала меня «тетя Ася», но в последнее время все чаще просто «Ася», без «тети». Рисунок «Моя семья» так и лежал в ящике стола. Иногда я доставала его, смотрела.
А потом мы с мужем посоветовались и решили завести кота. Почему бы и нет?