Лариса Петровна вернулась из магазина с продуктами, прошла на кухню, разобрала пакеты.
— Галя, ты куда мультиварку дела? Я в серванте не нашла.
Галина сидела за кухонным столом, листала ленту социальных сетей на телефоне. Даже не подняла головы.
— Выкинула. Она старая была.
— Я на ней борщ варила двадцать лет.
— Ну вот, теперь будешь на новой. Кирилл же подарил.
Лариса вздохнула, повесила куртку.
Месяц назад она продала родительский дом. Купила себе однушку в Бирюлёво. Остальные деньги положила в банк — пусть лежат.
А дача под Симферополем — её они с мужем когда-то сами купили. Теперь та дача у Гали — Лариса подарила её ещё раньше.
Стоял хмурый ноябрь. И впервые за долгие годы Лариса почувствовала: она может позволить себе то, что хочет. Не детям, не внукам, а себе. И это было не смешно — это было по-настоящему.
— Мам, — Галя отложила телефон, — у Дениса машина встала. Ремонт — сто тридцать тысяч рублей. Мы пока копили на холодильник, а теперь вот.
— Сочувствую.
Галя удивлённо моргнула.
— Что значит «сочувствую»? Ты же помочь можешь. Деньги у тебя есть.
— Есть. Это не значит, что я обязана их тратить на ваш холодильник.
Повисла пауза.
Галя медленно встала, как будто давая матери шанс всё исправить.
— Ты серьёзно?
— Вполне.
— Мам, ты чего? Обиделась на что-то? Мы к тебе с душой, а ты…
— Я с душой? — Лариса повернулась. — Я с Кириллом сидела, пока ты на работу вышла, помнишь? Три года. Бесплатно. Я вам первый взнос на квартиру дала, забыла? Я с Денисом в больницу ездила, когда у него живот прихватило, а ты в командировке была. Я всё это сделала. И больше не должна.
Галя схватилась за край стола.
— Так. Всё. — Она задышала часто, как перед истерикой. — Ты мать. Ты всегда должна.
— Кто сказал?
— Жизнь сказала!
— Нет, — Лариса покачала головой. — Это ты сказала. И я тебе больше ничего не должна.
Галя вылетела из кухни. Дверь хлопнула — так, что в подъезде было слышно. Соседка сверху испуганно выглянула.
Лариса села на табурет. Руки не дрожали. Удивительно.
Через два дня позвонила старая подруга Тамара.
— Лариса, ты чудовище, — без приветствия выпалила она. — Галя у себя в соцсетях пост написала. Цитирую: «Родная мать бросила семью без помощи. Уехала на деньги после продажи дома, а мы теперь по кредитам». Там уже сто пятьдесят комментариев, тебя матерят. Даже Галькина подруга Таня лайкнула, но промолчала.
Лариса открыла планшет. Нашла страницу дочери.
Фотография старой кухни. Длинный текст. В стиле «как я страдаю, а мать отдыхает в санаториях».
Под постом знакомые, коллеги, даже какая-то тётя из Новосибирска, которую Лариса видела раз в жизни, дружно писала:
«Ужасная мать».
«Старость не радость».
«Деньги всегда важнее внуков».
Лариса прочитала всё. Закрыла планшет.
— Ничего, — сказала она себе в пустоту. — Переживу.
А через неделю после поста она записалась в бассейн. Тамара уговорила.
— Ты чего дома сидишь? Пусть Галя обижается, а ты живи.
В бассейне было тепло. Вокруг пахло хлоркой. Лариса неуклюже плыла, когда к ней подплыл мужчина.
— Простите, вы не знаете, тут шапочки продаются? Моя порвалась.
Он улыбался. Пятидесяти пяти лет, подтянутый, глаза живые.
— Я Игорь. А вы давно здесь занимаетесь?
— Да нет, только недавно начала ходить. Ничего не получается, ноги тонут.
— Это от напряжения. — Он показал, как расслабиться. — Попробуйте так.
И она попробовала. И у неё поплыло.
Они начали встречаться. Игорь много рассказывал о себе: работал во Франции по контракту, купил там дом, объездил на мотоцикле пол-Европы, жил в Португалии.
— А почему вернулись? — спросила Лариса.
— Мама заболела. Потом умерла. С тех пор я один. Ни жены, ни близких.
— А дети?
— Сын в Канаде. Звонит раз в месяц, спрашивает: «Ты ещё жив?» Я говорю: «Жив». Он отвечает: «Ну и ладно».
Лариса улыбнулась:
— Странная какая-то забота, но всё равно приятно.
Прошло два месяца. Они виделись почти каждый день.
Как-то вечером Игорь сказал:
— Взрослые дети — это отдельная жизнь. Я своё почти прожил. Теперь хочу, чтобы у нас с тобой была общая жизнь.
Она смутилась.
Впервые за долгое время кто-то смотрел на неё не как на бабушку-спасательный круг, а как на женщину.
В тот же вечер, после встречи с Игорем, Лариса вернулась домой поздно. В подъезде стоял её зять Денис. В руках пакет мандаринов.
— Лариса Петровна, можно поговорить?
— Заходи.
Он прошёл на кухню, сел. Вздыхал несколько минут.
— Вы уж простите Галю. Она нервная. На работе проблемы, да и я много не зарабатываю. Она на вас накинулась от бессилия.
— Денис, я двадцать лет терпела её «от бессилия». Вы не маленькие.
— Знаю. — Он поставил пакет на стол. — Я за этим и пришёл. Скажите прямо — вы нам больше не помогаете?
— Не помогаю.
— Хорошо. Я понял. — Он встал. — Тогда мы продадим вашу старую дачу. Галька не хотела, а я продам. Вы её нам подарили в 2018-м. Своя земля — двести тысяч рублей минимум. Нам хватит.
— Ах да, я и забыла про дачу. — Лариса помолчала. — Продавайте, — тихо сказала она. — Это ваше.
Денис ушёл. Лариса посмотрела в окно. Не заплакала.
На следующее утро Галя позвонила сама. Не как мать — как обвинитель.
— Мама, ты Денису нажаловалась?
— Я сказала правду.
— Какую ещё правду?! Ты просто эгоистка! Ты нас продала! Ты себе посудомойку купила, а мы голодные!
— Галя, ты на прошлой неделе в Питер ездила. Отдыхать. Не голодная.
— Это другое! Я работаю, имею право!
— И я имею право. Я тоже работала. Сорок лет.
— Ах, значит, ты теперь главная феминистка? Ах, теперь ты королева, а мы холопы?
Лариса выдержала паузу.
— Слушай меня внимательно. Я улетаю с Игорем во Францию. Через полгода, после того как оформим все документы. Дом его. Виноградники. Море. И больше твои звонки не приму.
Тишина. Долгая. Затем всхлип.
— Мам, не бросай меня…
— Я не бросаю. Я перестаю быть твоей вещью. Я не мщу, я просто выбираю себя. Ты взрослая. Справляйся.
Лариса нажала отбой.
В день отлёта к ней приехал внук — Кирилл, высокий худой парень в очках, с огромным рюкзаком. Ему уже шестнадцать, но выглядит на все восемнадцать.
— Бабуля, это тебе. — Он вытащил блокнот. — Там всякие фразы на французском. Я сам перевёл.
Лариса обняла его так крепко, что он крякнул.
— Ты маму прости. Она злая, потому что боится остаться без денег.
— Не прощу. Но тебя никогда не брошу.
— Знаешь, — Лариса отстранилась, — я квартиру свою на тебя оформлю. Через нотариуса. Теперь, когда тебе восемнадцать, будешь жить сам или сдавать. Деньги все твои.
Кирилл открыл было рот, но потом закрыл и молча кивнул.
— Бабуль, а ты счастлива?
— Да, — сказала она и вдруг поняла, что это чистая правда. — Очень.
В аэропорту их провожал один Кирилл.
Игорь держал Ларису за руку, они шли не спеша, будто растягивали этот момент. Душа была молодая, и время для них будто остановилось.
— Страшно? — спросил Игорь.
— Представь себе, нет.
— Почему?
Она остановилась у выхода на посадку, обернулась. Внук махал рукой, улыбался сквозь слёзы.
— Потому что я наконец-то перестала бояться, что обо мне подумают. И правильно сделала. Я ведь правда ничего им не должна.
Игорь поцеловал её в висок.
В самолёте Лариса смотрела, как уменьшаются огни Москвы. Маленькие огоньки внизу напоминали оставленные обиды, кредиты, Галины крики, которые Лариса помнила по телефону.
Лариса дремала, положив голову на плечо Игорю. Ей снился дом с террасой, виноград, утренний хлеб и мужчина, который смотрит на неё так, будто ей не пятьдесят шесть, а двадцать два. А когда открыла глаза — за окном уже были Альпы.
— Долетели, — шепнул Игорь.
— Да, — ответила Лариса. — Наконец-то.
Галя сидела на кухне, в пустой квартире, и смотрела в стену. Потом открыла телефон, удалила пост, потом восстановила, потом снова удалила.
Денис зашёл, бросил ключи на стол.
— Продал дачу, — сказал он устало. — Двести двадцать тысяч дали. На первое время хватит.
Галя молчала.
— Если бы ты не наезжала на мать, она бы не уехала. — Он сел напротив. — Это ты её выгнала, поняла? Не она тебя.
— Я?
— Ты. Всегда требовала. Никогда не благодарила. Она выдохлась. И правильно сделала, что уехала во Францию. Я бы на её месте тоже уехал.
Галя расплакалась. В первый раз — не для манипуляции, а по-настоящему, навзрыд.