Лужа багровой жидкости расползалась по старой, изрезанной разделочной доске. Вероника, закатав рукава хлопкового платья, почти с хирургической точностью отделяла сухожилия от упругих мышц. На кухне пахло чесноком, лавровым листом и домашним уютом — тем, что создавался годами, кирпичик за кирпичиком, как крепостная стена вокруг ее маленького, идеального мира. Нож в ее руке был продолжением мысли, ритмично и уверенно рубил говядину на ровные, аппетитные кубики для воскресного гуляша.
И тут этот идиллический ритм был безжалостно разрушен. Из гостиной, сквозь полуоткрытые двустворчатые двери с ромбовидными витражами, ворвался резкий, настойчивый телефонный звонок. Вероника замерла на мгновение, прислушиваясь. Шаги мужа — тяжелые, уверенные — пересекли комнату. Звякнула поднятая трубка.
« Алло?» — голос Виктора, обычно такой глубокий и спокойный, звучал как всегда.
И затем—ничего. Тишина. Не та, что предшествует разговору, а густая, звенящая, мучительная пауза. Это была не обрыв связи, не сбой сети—Вероника с жутким ощущением словно слышала, как на том конце кто-то заливается без умолку, истерично, не оставляя ни малейшего пространства для слова. Холодная иголка дурного предчувствия, острая и тонкая, кольнула ее под рёбра.
Не вытирая рук, забрызганных темными каплями звериной крови, она прошла в коридор. Почему-то сердце бешено колотилось в горле. Гостиная была пуста. Взгляд скользнул по отполированной поверхности шкафа, где обычно стоял телефон с диском — его не было. Он исчез. Черный витой шнур, как испуганная змея, тянулся по паркету, уползая в полумрак за полуоткрытую дверь детской.
Тишина в доме сделалась угрожающей, густой, как сироп. Даже мальчики—пятилетний Антошка и трехлетний Стёпка—только что весело возившиеся на ковре с игрушечными машинами, словно затихли, будто почувствовав материнское беспокойство на каком-то животном уровне. Вероника, крадучись как вор в собственном доме, подошла к спальне. Дверь была приоткрыта ровно на палец. Из щели доносился приглушённый, взволнованный шёпот. Именно этот звук пригвоздил её к полу, выбил дыхание, сузил её мир до этой щели, до этого голоса.
Голос Виктора. Но она никогда не слышала его таким. Он был полон мучительной нежности, панического страха и липкой, постыдной вины. Он умолял, делая неестественные паузы, будто ему не хватало воздуха:
« Галина… Галина, умоляю тебя, успокойся, соберись. Я понимаю, дорогая, знаю, как тебе тяжело. Но попробуй понять и меня! У меня
семья
, дети… Я не могу просто всё бросить и приехать к тебе. Да, я люблю тебя, Галина, клянусь, люблю безумно, больше жизни! Но я не могу сейчас говорить—моя жена… Вероника… она может войти в любую минуту, и всё станет ясно. Мне нужно время, чтобы подготовить её, чтобы собраться с духом, сейчас не время для сцен… Нет. Нет, не плачь. Завтра. Давай завтра. Поезжай домой, прошу. Я очень хочу тебя увидеть. Ты ведь знаешь, что нельзя звонить сюда в этот час… Никогда. Да. И я тебя тоже люблю… очень…»
Мир рухнул. Не с грохотом, а с тихим, гадким хрустом, будто где-то глубоко внутри, в самой сути, ломалась хрупкая косточка. Вероника ощутила, будто в солнечное сплетение вогнали раскалённую спицу. Сердце затрепетало в истеричном, сбивчивом ритме, кровь стучала в висках тяжёлым, горячим молотом, а лёгкие сжались в тугой, безвоздушный узел. Казалось, кончик иглы вышел между лопаток, и всё же ей страшно было вдохнуть—боясь выдать себя стоном, сипом, звуком собственного надлома.
Внутри у нее всё кричало и рвалось; каждая клетка требовала действия—вломиться, разбить, расколоть посуду, требовать ответа. Но ее ноги, ватные и непослушные, сами понесли её обратно. Как во сне, она повернулась и на цыпочках ушла прочь, ускользая, как преступница с места собственного предательства, обратно на кухню.
Она снова взяла нож. Ее рука дрожала. Она вонзила лезвие в кусок мяса, но не смогла его разрезать—не хватило сил. Она колола вслепую, видя только его лицо, искаженное шепотом в щелку двери. «Я тоже тебя люблю, Галина, я тебя очень люблю.» Эти слова звенели в ее ушах, вытесняя всё остальное. У её ног кошка, Мурка, беспокойно и ласково терлась о нее, чувствуя странное напряжение хозяйки. Вероника рассеянно подбросила кусочек мяса на пол.
«Я не могу—у меня есть семья…» Она пыталась уцепиться за эти слова, как утопающий за соломинку. Значит, для него это важно? Значит, крепость ещё стояла? Но тут же её накрыла ледяная волна: «Я тебя люблю, Галина.» Он её любит. Другую женщину. Кто она? Когда это началось? А кто теперь Вероника? Обязанность? Долг? Удобная домработница и мать его детей? Господи, ведь между ними всё было прекрасно! Ни взглядом, ни жестом, ни намёком Виктор не показывал, что его любовь к ней умерла, испарилась, ушла к другой женщине!
Она не могла представить жизнь без него. Он был не просто кормильцем. Он был основой, небом, самой землёй под её ногами. Тем, кто решал любую проблему, кто держал штурвал семейной лодки в любой шторм. Для Вероники и детей он был тем самым незыблемым каменным стеной, за которой можно было спрятаться от любой беды и почувствовать себя защищённым, любимым, нужным. А теперь что? Её зарплаты художника-графика не хватило бы даже на съёмную лачугу. Даже с алиментами. Как мальчики вырастут без отца? Их дача, их общее дело, их мечта о саде—всё рухнет. Но это было не главное. Главное было в том, что она любила этого мужчину. Любила его запах, его смех, его руки. И она не хотела—не могла—представить, что всё это исчезнет.
Примерно через пятнадцать минут Виктор зашёл на кухню. Он с наслаждением вдохнул аромат жарящихся лука и мяса и с удовольствием посмотрел на бурлящие в кастрюле макароны. Вероника, не поднимая головы, с каменно-неподвижным лицом, нарезала овощи для салата.
«Ммм, как вкусно пахнет! Пир! Скоро ужин, командир?»
«Минут через сорок. Я нарезала мясо помельче, быстрее приготовится… Кто это был по телефону?»
«По телефону?» Он сделал удивлённое лицо; играл блестяще, прирождённый актёр.
«Ну да, телефон.»
«А-а…» — лениво протянул он, опускаясь на табурет. «С завода. Попросили прийти завтра на полдня принять партию леса.»
Вероника так сильно сжала рукоятку ножа, что костяшки побелели. Её лицо застыло в маске, но, к счастью, он ещё не умел видеть её лицо сзади.
«Для этого есть кладовщики и приемщики. Они слишком часто досаждают тебе по выходным. Мне это не нравится.»
«Лето, жарко, все в отпусках», — отмахнулся он.
«Угу…»
«Почему такая грустная, Верунчик?» — он вгляделся в неё, и в его голосе прозвучала, как ей показалось, настоящая забота. Или это всего лишь виртуозная имитация? Уже не могла понять.
«О, ничего…»
«Что случилось? Иди сюда», — он раскинул руки, притянул её на колени, усадил. Вероника упрямо смотрела в пол, чувствуя, как предательская дрожь поднимается к горлу. «Скажи мне.»
«Я просто устала. Думала, завтра весь день побудем вместе, отдохнем, поедем на дачу.»
«Верусья…»
«Мм?»
«Ты меня любишь?»
«Конечно люблю — что за глупый вопрос?» Он рассмеялся, и его смех был таким естественным, что боль кольнула её снова.
«Просто… ты давно этого не говорила…»
«Я люблю тебя, Верунчик, правда. И обожаю наших мальчиков. Ты знаешь
семья
— это всё для меня. Давай так: иди полежи, отдохни, а я тут всё доделаю. Ты уже добавила специи в мясо? Соль?»
«Нет…»
«Я сам. Иди», — он отпустил её, нежно поцеловал в шею, чуть ниже мочки уха. И впервые за все их годы вместе его поцелуй вызвал не тепло, а острое, тошнотное чувство отвращения.
Она легла на диван и наблюдала за своими сыновьями, этими двумя солнечными зайчиками, которые боролись на ковре. Мурка запрыгнула ей на живот и начала мять лапками, выпуская острые коготки — благодарила за лакомство. Вероника схватила кошку за лапы, перевернула ее на спину и уткнулась лицом в тёплый пушистый животик. Нет. Их семью нужно сохранить. Любой ценой. Поверить его словам? Ведь он говорил о любви и… Галине… А если это и была настоящая любовь? Всё вскроется, и он уйдёт. Нет. Она не могла рисковать. Значит, нужно устранить саму причину. Устранить её так, чтобы не потерять его. Рассказать ему — и дать выбор. А этого выбора она боялась. Значит, нужно разобраться с той женщиной. Один на один. Но сначала — найти её.
Утром Виктор, насвистывая, отвёл детей в детский сад, а затем отправился «на работу». Вероника позвонила на свою фабрику и, с надрывом в голосе, сказала, что плохо себя чувствует, но обязательно сделает всю работу дома—два плаката и открытку ко дню рождения; всё будет готово к понедельнику. Слава богу, они работали в разных местах! Поняв, что ничего подходящего для маскировки у неё нет, она постучала к соседке, малярше, и, сгорая от стыда, выпросила старый, пахнущий краской халат под предлогом, что нужно покрасить стену на работе.
«И платок, Дуся, пожалуйста—а то пыль… У меня и так уже голова болит…»
Удивлённая соседка дала ей и платок. В этом нелепом бесформенном наряде, с лицом, наполовину скрытым косынкой, Вероника поспешила в детский сад. Через несколько минут Виктор вышел за ворота. Началась унизительная слежка.
Он направился не на завод, а на рынок. У Вероники сжалось сердце: неужели его любовница — рыночная торговка? Но нет, он купил на рыбном ряду большую жирную сельдь, затем коробку клубники и, довольный, вышел из суеты рынка, свернув в тихий квартал маленьких домиков. Здесь следовать за ним стало труднее. Прячась за углами, лавируя от укрытия к укрытию, Вероника чуть было не потеряла его из виду. Он скрылся за облупленными синими воротами одного из домов. Значит—там.
Она села на скамейку в конце улицы, укутавшись в одолженный халат. Два часа. Два бесконечных часа, в течение которых в её голове вертелись чудовищные сцены того, что происходит за синими воротами. Наконец они вышли. Вместе. Вероника то вспыхнула, то побледнела. Сейчас увидит её! Но пара, ничего не замечая вокруг, направилась к рощице, к реке. Вероника смогла лишь разглядеть, что женщина высокая, почти с ростом Виктора, стройная, с роскошной светлой косой. Удар был точный и болезненный.
Тем вечером, пока готовила ужин, она принюхалась к возвращающемуся мужу.
« От тебя пахнет сельдью, дорогой. »
« Коллеги на работе угостили, » соврал он, не моргнув глазом.
« Угу… Понятно, » прошептала она, и что-то в её сердце, наконец и бесповоротно, покрылось коркой.
Неделю спустя ей удалось разглядеть получше. Женщина ждала его у выхода с рынка, и он опять нёс свёрток с этой проклятой селедкой. Знаток. А ещё через пару дней удача полностью улыбнулась Веронике: возвращаясь с работы, она увидела эту Галину, болтающую с её собственной подругой Оксаной! Они разговаривали десять минут, и когда стали расходиться, Вероника вышла из тени.
« Оксана! Привет! Ты совсем забыла про меня—ни звонка, ни визита!»
« Да брось, только неделя прошла!»
« Я уже подумала, что у тебя появилась новая лучшая подруга и я тебе больше не нужна», — Вероника взяла её под руку и пошла рядом.
« О ком ты?»
« Да вот, с той, с кем ты только что разговаривала. Такая симпатичная.»
« Это Галька? Мы знакомы с детства—на одной улице росли.»
« А что за человек эта Галька?» — невинно спросила Вероника, чувствуя, как по спине пробежал холодок.
« Красивая, но несчастливая. Сама с ребёнком, а ребёнок болезненный—всё по больницам. Сердце больное.»
« А муж?»
« Ушёл к другой. А теперь у неё новый ухажёр—вот о нём она мне и рассказывала. Такие страсти! Говорит, что он ради неё готов на всё, оставить свою
семью