Он пришёл домой, спокойно сказал, что у него появился ребёнок. Мир закружился передо мной, как пар в горшке, осевший на очках. Я услышал скрип ключей о столешницу и его привычный мягкий вдох, когда он снял пальто. «Мальчик. Здоровый», произнёс он так же, как обычно говорят «купили хлеб».
Я не крикнула. Держала кастрюлю так крепко, что металл резал пальцы. На кухне пахло бульоном, а внутри меня холодным железом.
С каких пор ты об этом знаешь? спросила я, едва успев сформулировать вопрос.
С сегодняшнего дня. Родила ночью, проглотил он слюну. Я знал, что она беременна. Не сказал, потому что искал слова.
В одну секунду я поняла всё, чего месяцами не хотела видеть. Пятничные «задержусь», субботние «нужно проверить письма», телефон, закрытый экраном вниз, новые рубашки «по акции», чужой запах в его шарфе. Всё обрисовалось. Я была не удивлена, а ранена так, как не требуется удивления.
Ты её любишь? спросила я. Или это был просто случай?
Сложно, эта фраза повисла над столом, словно стыдливо. Я не планировал этого. Должен быть ответственным. За ребёнка.
«За ребёнка». Эти два слова ударили меня, как волна после шторма. Я знала, что сама не сделала ничего, что привело эту волну к нашему кухонному столу. Я знала и то, что новорожденный существо, которое только что сделало первый вдох самая невиновная из всех взрослых в этой комнате. И что с этого момента моя боль будет соприкасаться с чьейто невинностью, как кожа с льдом.
Как его зовут? услышала я собственный голос, чужой, отстранённый.
Иван, ответил он сразу. Яша.
Он сел, положил руки на стол, будто хотел привязать их к нашему столу. Я заметила, как они дрожат. Подумала о его маме, которая умрёт, если услышит, что «это недоразумение», и о наших детях, которым придётся разбираться, как отец мог стать отцом гдето ещё. И о себе о женщине, которая собиралась испечь творожный торт, а вместо этого учится дышать в новом мире.
Я не хочу разрушать наш дом, сказал он в конце. Хочу, чтобы ты знала. Хочу както всё уладить.
Уладить, повторила я. Ты говоришь, как будто мы двигаем тарелки.
Я встала, открыла окно. Холодный воздух прошёл по лицу, как холодный компресс. В голове всплыли образы: он в другой больнице, у чужой колыбели; чужие руки, сжимающие его палец; пластикповязка с именем, которое мы никогда не записали в семейный календарь. Я на мгновение боролась, чтобы не возненавидеть ребёнка за взрослых.
Скажешь нашим детям сегодня, сказала я. Не я. Ты.
Он кивнул.
А потом? спросил осторожно. Что потом?
Потом будет завтрашний день, ответила я так же осторожно. На сегодня хватит правды.
Зазвонил телефон. Дочь: «Мам, всё в порядке?». Я посмотрела на него. Он кивнул, но не в сторону ответа скорее, в сторону признания, что нет пути назад к кавычкам. «Пока не знаю», сказала я и положила трубку.
Он включил чайник, будто жест из прошлых лет мог нас спасти. Вода бурлила в такт ускоренному сердцебиению. Он сел рядом, но не тронул мою руку. Возможно, он наконец понял, что нельзя трогать то, что нельзя назвать.
Было одна? спросила я спустя минуту, глядя в пару над чашкой. При родах.
Да, ответил полголоса. Я не успел.
Эта реплика была как ещё одна царапина на стекле: тонкая, но длинная. Ктото пришёл в мир, а он не успел. Ктото другой месяцами смотрел мне в глаза, а я не успела отдать себе справедливость. Я сделала глоток чая. Горло жгло.
Я встала и пошла в спальню. Достала из ящика «гостевой» плед, положила его вместе с подушкой.
Сегодня спишь в гостиной, сказала я. Завтра пойдёшь в МФЦ и в банк. Сможешь сделать то, что не требует эмоций, а требует приличия. Потом сядем и обсудим, что делать с жизнью. Моей, твоей, нашей.
Хорошо, ответил. Спасибо.
Благодарности я к нему не испытывала. У меня был рефлекс приводить в порядок мир, который развалился: кровати, тарелки, слова. Я закрыла окно, выключила свет на кухне, оставив ночную лампу, будто мягкую аурой над столом. В этом свете его лицо выглядело моложе может, потому что впервые за долгое время я увидела в нём неподдельный страх «както будет».
Ночью я спала полусонно, прислушиваясь к его дыханию из гостиной, как когдато слушала болезнь ребёнка. На рассвете встала раньше. Открыла балконные двери. Воздух пахнул морозом и выпечкой. Составила в уме список дел: разговор с детьми, визит к юристу, звонок на работу, чтобы взять выходной. И ещё чтото, что я не могла назвать. Может, слово «мягкость» не для него, а для себя.
Он проснулся и подошёл без слова. Протянул чашку. На его руках виднелись замёрзшие вены, как синие нити. Я подумала о руках, которые сегодня утром держали крошечного малыша. О повязке с именем. О том, что ненависть проста, а сочувствие сложно, потому что оно трескается от малейшего движения.
Не знаю, что будет дальше, сказала я, пока он ещё не успел открыть рот. Но я знаю, что не стану хранить твою тайну. И не буду фоном для твоего отцовства. Если останешься будешь полностью. Если уйдёшь тоже полностью.
Он кивнул. Это «полностью» висело между нами, как мост, который только предстоит построить или сжечь.
Вечером мы сели вместе с детьми. Слушали, каждый посвоему: дочь с сжатыми кулаками, сын, уставивший взгляд в столешницу. Больших слов не прозвучало. Не было аплодисментов и приговоров. Было правдивое светило, как неоновый свет, ослепляющее, но освещающее путь.
Когда они вышли, в квартире стало странно тихо. Я поняла, что есть вещи важнее измены: ответственность, имя, данное на рассвете, человек, который только учится говорить «мама», хотя не будет говорить обо мне. Во мне зажёгся твёрдый, уверенный камень решения: я не спасу то, что потребует отречения от себя.
Я взяла с стола резинку для волос, рефлекторно, как будто обычные жесты могут скрепить день. Взглянула на дверь. Понимала, что могу оставить её приоткрытой или закрыть. На этот раз не нужно было громко говорить «достаточно». Достаточно было остановиться.
Я сама решу, найдёт ли место его отцовство гдето ещё в моём доме и найдёт ли место в моей жизни для него. А если нет, смогу ли я в сердце сохранить достаточно мягкости, чтобы не навредить невинному имени, данному на заре.