Мастер по поверке счётчиков позвонил мне в десять ноль две, и через минуту мы уже стояли на четвёртом этаже у моей двери. Я вставила ключ, повернула один раз и потянула ручку. Дверь не поддалась: изнутри её закрыли на задвижку.
— Дома кто-то есть, — сказал мастер и переложил чемоданчик в другую руку. — Звоните. У меня через сорок минут следующий адрес.
Я набрала Мирослава. Накануне вечером он сам сказал мне по телефону: «Тёть Алин, я с семи на объекте, заходите спокойно, ключ же у вас есть». Теперь он не ответил. Я нажала на звонок. За дверью что-то упало, потом зашаркали тапки и щёлкнула задвижка.
Открыл мужчина лет под шестьдесят, в растянутой футболке и трикотажных штанах, со складкой от подушки на щеке. Он щурился на свет с лестницы, будто его подняли среди ночи, хотя шёл одиннадцатый час утра.
— Вам Мирослава? Его нет, он на работе.
— Мы по поверке, — сказала я. — Счётчик горячей воды.
— А. — Он отступил к стене. — Он не предупреждал. Проходите, я просто после смены сплю.
Мастер сразу ушёл в ванную. Я осталась в коридоре и увидела то, что в такой ситуации видит, наверное, любая хозяйка: чужое среди своего. Рядом с курткой Мирослава на моей вешалке висела тёмно-синяя рабочая куртка с нашивкой автобусного парка. Под ней стояли две пары больших мужских ботинок, и обе были не Мирославовы: он носит кроссовки, даже в ноябре. Дверь в маленькую комнату, где когда-то стоял мой письменный стол, была приоткрыта. На раскладном диване лежал клетчатый плед, на подоконнике — чужой электрический чайник и пачка сахара-рафинада.
— Простите, а вы кто? — спросила я.
— Анатолий. Комнату снимаю. — Он потёр щёку, будто это могло её разгладить. — С марта. А вы, извиняюсь?
— Я тётя Мирослава. И это моя квартира.
Он посмотрел на меня так, словно не расслышал.
— Как ваша? Он говорил, ему от бабушки досталась. Я по объявлению нашёл, там было написано «собственник». Без посредников.
— Сколько вы платите?
Анатолий помолчал. Потом ушёл в комнату, вернулся с телефоном и, ни о чём не спрашивая, развернул его ко мне экраном. В истории переводов шли одинаковые строчки: восемнадцать тысяч, первого числа каждого месяца, получатель — Мирослав А. Март, апрель, май и дальше до сентября. Комментарий везде был один: «комната».
— За октябрь послезавтра должен, — сказал он и тут же поправился: — То есть ему должен. Я теперь не знаю кому.
Я не ответила, потому что сама не знала.
Из ванной вышел мастер, попросил показать кухню, потом протянул мне планшет с актом.
— Собственник?
— Да, — сказала я и расписалась.
Анатолий стоял в дверях комнаты и смотрел на мою подпись.
В машине я долго не заводила мотор. Две недели назад я открыла приложение управляющей компании, чтобы передать показания, и удивилась: расход воды с весны вырос почти вдвое. Тогда я решила, что к Мирославу перебралась девушка. Ему двадцать один, девушку зовут Ника, я видела её один раз на семейной фотографии. Объяснение было удобным, и я его приняла. Теперь у двойного расхода появились рабочая куртка с нашивкой и плед в клетку.
Мирослав приехал в Ярославль три года назад, в августе. Ему было восемнадцать, он поступил в политехнический колледж на холодильное оборудование, и моя сестра Есения позвонила мне за неделю до первого сентября.
— Алин, общежитие только со второго семестра, и то не обещают. Пусть он у тебя поживёт, пока место не дадут. Коммуналку сам будет платить, я прослежу.
Квартиру я тогда сдавала семье с ребёнком за двадцать четыре тысячи. Это была моя двушка, купленная ещё до брака с Захаром, выплаченная по кредиту за девять лет. С тех пор как я переехала к мужу, она приносила мне те деньги, которые не зависели ни от него, ни от моих заказчиков. Я пишу заявки на гранты для некоммерческих организаций и музеев: работаю дома, без штата, от договора до договора. Месяц может прокормить на полгода вперёд, а может не принести ничего. Аренда была ровной линией под этими скачками.
Я предупредила квартирантов за два месяца, вернула им залог и отдала ключи племяннику. «Пока место не дадут» превратилось в первый курс. После первого курса Мирослав ушёл из колледжа и стал монтировать кондиционеры, летом с утра до ночи, зимой как придётся.
— Ну куда ему теперь, — сказала тогда Есения. — Он работает. Встанет на ноги — съедет.
Я согласилась и тогда, и через год, когда об этом уже никто не спрашивал.
В начале сентября мой самый крупный заказчик, благотворительный центр, с которым я работала четыре года на ежемесячном договоре, сам не получил операционный грант и расторг со мной договор. Это была половина моего дохода. Я позвонила сестре и сказала, как есть: мне сейчас трудно, пусть Мирослав платит хотя бы десять тысяч в месяц, не рыночную цену, а сколько может.
— Ты что, с ребёнка деньги брать будешь? — Есения даже засмеялась, так нелепо это прозвучало для неё. — Алин, он на объектах до ночи, ему на еду не хватает. Я сама ему каждый месяц подкидываю. Своим не продают, своим помогают.
Я сказала: ладно, вернёмся к этому после зимы. Тогда мне казалось, что разумнее не ссориться: если чужая беда не помещается в мою, лучше подождать, пока одна из них закончится.
Теперь я сидела в машине у собственного подъезда и думала о восемнадцати тысячах. Если сложить март, апрель, май, июнь, июль, август и сентябрь, получалось сто двадцать шесть.
Мирослав перезвонил через полчаса.
— Тёть Алин, я на высоте был, не слышал. Поверку сделали?
— Сделали. Анатолий открыл.
На том конце зашумел ветер, кто-то крикнул про стремянку. Мирослав молчал, и я ждала.
— А, дядя Толя, — наконец сказал он так, будто вспомнил про соседа по лестничной клетке. — Он знакомый. Помогает с коммуналкой, пока у него с жильём проблемы.
— Восемнадцать тысяч в месяц — это помощь с коммуналкой?
Снова ветер.
— Ну а что такого? Комната всё равно пустая стояла. Я за всё сам плачу, у вас же никаких расходов.
— Ты сказал ему, что квартира досталась тебе от бабушки.
— Да кто ему что говорил… Он сам не так понял. — Голос у него стал быстрым и тихим. — Тёть Алин, только маме не говорите, пожалуйста. Она и так на нервах из-за свадьбы. Я Толе скажу, он съедет.
Я не пообещала. Сказала, что поговорим в субботу, и отключилась.
Про свадьбу я слышала впервые.
Вечером я снова открыла приложение управляющей компании, но теперь посмотрела не на воду, а на баланс. За август и сентябрь висел долг: одиннадцать тысяч четыреста. Значит, в те месяцы, когда Анатолий исправно переводил деньги первого числа, мой племянник не оплатил даже то единственное, что обещал оплачивать.
Захар заглянул через моё плечо.
— Это его?
— Это моё, — сказала я. — Счёт на меня.
Он сел рядом. Мы женаты восемь лет, и за это время Захар ни разу не сказал мне, как поступать с квартирой. Не сказал и сейчас. Он только спросил, когда я собираюсь говорить с Есенией.
— В субботу. У мамы.
— Только не за столом, — сказал он. — У мамы семьдесят четыре. Дождись хотя бы торта.
Я решила, что так и сделаю: после торта отведу сестру на кухню и спокойно, без свидетелей, скажу, что с ноября квартира мне нужна. Я даже записала в ежедневник: «Есения — после торта». Так я записываю дедлайны по заявкам, чтобы не держать их в голове.
В субботу мы приехали в Ростов к часу. Мама жила там же, где мы выросли, в однокомнатной квартире на первом этаже. Есения — в соседнем доме, и потому все праздники всегда проходили у мамы, а готовила всегда сестра. Муж Есении был на вахте, Ника, как объяснили, не смогла приехать из-за смены. За столом сидели пятеро: мама, Есения, Мирослав, Захар и я.
Мирослав пришёл последним. Поцеловал бабушку, отдал ей коробку с массажёром для шеи и сел так, чтобы между нами оказался Захар. На меня он не смотрел. Я решила, что ему стыдно, и даже почувствовала что-то вроде облегчения: если стыдно, значит, разговор будет короче.
Мы выпили за маму и съели салаты. Есения встала с бокалом, когда мама уже потянулась за хлебом.
— А у нас новость! — Она обняла сына за плечи. — Мирослав с Никой в мае расписываются. Заявление подадут в декабре, чтобы дату хорошую взять.
Мама всплеснула руками, Захар сказал «ну поздравляю», я тоже сказала «поздравляю», и это было правдой. Мама спросила то, что спросила бы любая бабушка:
— А жить-то где будете?
— Как где? — Есения повернулась ко мне, всё ещё с бокалом. — У Алины. Они там и так, считай, хозяева, три года уже. Алин, ты же не против? Ты сама говорила: пусть живёт сколько надо.
Все посмотрели на меня. Мама ждала с ложкой на весу. Есения улыбалась так, будто вопрос был формальностью, вроде «тебе чай с сахаром?». Захар, который единственный за этим столом знал больше, положил кусок хлеба обратно на тарелку. Мирослав смотрел в салат.
Я поняла, что после торта будет поздно. Если я сейчас промолчу или скажу «давайте потом обсудим», то в мае эту квартиру будут считать их свадебным подарком, а я окажусь той, кто передумал и отбирает.
— Мирослав, — сказала я. — Я прошу тебя освободить мою квартиру до конца месяца.
За столом стало тихо. Есения так и стояла с поднятым бокалом. У мамы ложка опустилась в салат и там осталась. Захар не шевелился. Где-то за стеной у соседей бубнил телевизор, и я слышала его каждое слово, потому что больше никто ничего не говорил.
Больше всего меня поразил Мирослав. Он не поднял голову и не спросил: «Почему?» Любой человек, которого просят съехать после трёх лет, первым делом спрашивает почему. Он не спросил, потому что знал. И по тому, как Есения медленно перевела взгляд с меня на сына и задержалась на нём, я поняла, что она тоже заметила, что он не спрашивает.
— Ты шутишь, — сказала она.
— Нет. Тридцать первого в семь вечера я приеду за ключами.
Есения села. Мама вынула ложку из салата, положила её на край тарелки и сказала то, что говорила всю жизнь, когда не хотела ничего решать:
— Горячее стынет. Еся, неси.
Горячее мы съели молча. Есения ни о чём меня не спросила. Мирослав ни о чём меня не попросил. Мама дважды похвалила утку, и оба раза ей никто не ответил.
После чая Есения встала собирать тарелки, и я пошла за ней на кухню. Она поставила стопку в раковину, включила воду и только тогда обернулась.
— Ты что творишь? При маме, в её день рождения. Ты не могла мне позвонить?
— Я звонила тебе в сентябре.
— Из-за денег? Из-за десяти тысяч ты выгоняешь мальчика на улицу?
— Есения, у меня в квартире с марта живёт посторонний человек. Анатолий, ночной сторож из автобусного парка. Он снимает у Мирослава маленькую комнату за восемнадцать тысяч в месяц. Я видела переводы.
Она смотрела на меня, а вода текла в раковину.
— Какой ещё Анатолий?
— Спроси у сына.
— Нет, подожди. — Она выключила воду. — Этого не может быть. Он мне каждый месяц говорит, что на еду не хватает. Я ему по пять тысяч кидаю, с зарплаты, с моей.
Я ничего не сказала. Это была её новость, не моя. Есения постояла, вытерла руки полотенцем, потом ещё раз, хотя они уже были сухими.
— Ну хорошо, — сказала она наконец, и голос у неё опять стал деловым. — Сглупил. Пусть этого Толю выселит, и всё. Мальчика-то зачем?
— Мальчику двадцать один. Он сдавал мою квартиру как свою и не платил даже коммуналку. Там одиннадцать тысяч долга.
— А куда он пойдёт? — Есения повысила голос, но тут же оглянулась на дверь и снова заговорила тише. — К маме? У мамы одна комната и давление. Ко мне? У него работа в Ярославле, каждый день по полтора часа на электричке ездить?
На слове «к маме» в кухню вошла мама с чашками. Она поставила их на стол, посмотрела на нас обеих и сказала:
— Ко мне не надо. У меня кровать одна, и я ночью встаю. — И вышла, не дожидаясь ответа.
Есения проводила её глазами.
— Значит, я ещё и съём ему оплачивать должна? С какой стати?
— Он твой сын, — сказала я. — Три года за его жильё платила я. Просто деньгами это не называлось.
Она отвернулась к раковине и снова включила воду. Разговор был окончен.
На обратном пути Захар долго молчал, а у самого Ярославля сказал:
— Могла бы и до торта подождать.
— Тогда бы сказали, что я испортила торт.
Он хмыкнул и больше к этому не возвращался.
Давление началось в воскресенье и каждый день меняло форму.
В воскресенье позвонила мама. Она не кричала, мама вообще никогда не кричит.
— Алинка, ты старшая. У тебя всё есть: муж, квартира, работа. Еся всю жизнь при мне, а ты в городе. Что тебе, жалко?
— Мама, я три года не брала с него ни рубля.
— Ну так и не бери дальше.
— Он брал, мама. С постороннего человека, за мою комнату.
Мама помолчала. Я слышала, как у неё на плите что-то шипит.
— Ну, это пусть Еся разбирается, — сказала она. — Это её сын.
И заговорила про рассаду. Больше мама к этой теме не возвращалась ни в тот раз, ни потом.
В понедельник написал Мирослав. Сообщение было длинное и вежливое, явно составленное не с первого раза. Он писал, что был неправ, что Толю он уже предупредил и тот съедет к пятнадцатому, что сам он готов платить мне восемь тысяч в месяц, «а потом больше, когда зима пройдёт», и что так «всем будет лучше». В конце стояло: «Мы с Никой будем аккуратно».
Я прочитала его два раза. С первого раза я увидела извинение, со второго — «мы с Никой». Восемь тысяч в месяц и место для молодой семьи. Через полгода сюда переедет Ника, через год, может быть, появится ребёнок, и тогда уже никто не посмеет и заикнуться про конец месяца.
Я ответила одной строкой: «Тридцать первое, 19:00. Ключи и показания счётчиков».
Во вторник позвонила Есения, уже другим голосом, усталым.
— Алин, дай до Нового года. Найти комнату за месяц нереально, студенты всё разобрали ещё в августе. Я не прошу навсегда. До Нового года.
Это был самый трудный звонок из всех. Не потому что Есения плакала: она не плакала. Просто просьба звучала разумно. Два месяца — разве много? Я почти сказала «ладно». И тут вспомнила, как три года назад звучало «пока общежитие не дадут». Тоже разумно. И «пока встанет на ноги» звучало разумно. Каждая отсрочка в отдельности была мелочью. Вместе они дали три года и чужую куртку на моей вешалке.
— Тридцать первого, Еся.
— Ты стала какая-то… — Она не договорила и положила трубку.
В среду вечером, когда я сидела над заявкой для районной библиотеки (заказ маленький, но срочный, сдача в пятницу), позвонил Анатолий. Номер он, видимо, взял из того акта, который я подписывала: там был мой телефон.
— Алина… простите, не знаю отчества.
— Просто Алина.
— Мирослав сказал, чтобы я до пятнадцатого съехал. За октябрь я ему первого заплатил, всё целиком. Он говорит, половину вернёт, когда будут. — Анатолий помолчал. — Я к вам с просьбой. Мне пятьдесят восемь, у меня это четвёртый переезд за два года. Можно я останусь? Только напрямую, с вами. Деньги те же, восемнадцать. И за свет-воду буду долю платить, сколько скажете.
Я попросила день подумать.
Думала я не о деньгах, хотя восемнадцать тысяч в месяц после ухода благотворительного центра закрывали ровно ту дыру, из-за которой я в сентябре звонила сестре. Я думала о том, что пускаю в свою квартиру чужого человека. Потом сообразила, что чужой человек живёт там с марта. Он открыл мне дверь, сам показал переводы, хотя мог сказать, что он друг семьи и ничего не платит. Расход воды за это время вырос, но сантехника цела, и соседи снизу ни разу мне не звонили.
В четверг я попросила Анатолия прислать фото паспорта и справку с работы. Он прислал через час, со смены. Вечером я составила договор найма комнаты: срок, сумма, порядок оплаты, доля коммунальных платежей, опись того, что в комнате моё — шкаф, стол, кресло. Составлять бумаги так, чтобы потом никто не мог сказать «а мы не так поняли», — единственное, что я по-настоящему умею делать профессионально, и впервые за много лет я делала это для себя.
Мирославу я написала: «Анатолий остаётся. С 1 ноября он снимает комнату по договору со мной. До 31 октября живёт по той оплате, которую внёс тебе. Не выселяй его и верни ему то, что взял за дни после 31-го, если взял». Есении я отправила копию этого сообщения. Мне не хотелось, чтобы она потом узнала обо всём от сына, в его пересказе.
Есения не ответила. Мирослав прислал «понял» без точки.
Потом неделю было тихо. Я сдала заявку для библиотеки, взяла ещё один маленький заказ, от краеведческого музея из Переславля. По вечерам я ловила себя на том, что жду звонка, неважно от кого, и злюсь на себя за это ожидание.
Двадцать четвёртого, в субботу, Есения написала сама:
«Сняли ему комнату в Брагине, рядом с работой. Четырнадцать в месяц и столько же залог. Залог отдала из свадебных. Довольна?»
Я долго смотрела на слово «довольна». Ответить честно было бы так: нет, я не довольна, я устала. Но это был не вопрос, а последняя попытка сделать меня виноватой за то, что её деньги впервые пошли туда, куда три года шли мои. Я написала: «31-го в семь. Возьмите с собой показания счётчиков за октябрь, если снимете раньше».
Тридцать первого я приехала без пяти семь. У подъезда стояло такси с открытым багажником, рядом — две огромные клетчатые сумки и коробка с надписью маркером «кухня». Есения курила возле машины. Курила она последний раз лет двадцать назад, и мне стало не по себе.
— Наверху, — сказала она, не поздоровавшись. — Последнее собирает.
Мы поднялись вместе. Анатолия не было: он заступил на смену в восемь утра, а договор мы подписали с ним ещё в четверг на лавке у проходной автобусного парка. Он сам предложил встретиться там, чтобы не отпрашиваться. Дверь в маленькую комнату была закрыта, в большой гулко и пусто. На полу остались следы от ножек кровати, которую я когда-то покупала для квартирантов.
Мирослав стоял посреди комнаты со спортивной сумкой через плечо. Он вырос за эти три года: стал шире в плечах, отпустил короткую бородку. Но смотрел так же, как тогда в августе, когда я впервые отдавала ему ключи: чуть исподлобья и выжидающе.
— Вот. — Он протянул два комплекта ключей. — Третий у Толи.
— Я знаю.
Я переписала показания счётчиков и сфотографировала их. Потом открыла приложение и показала Есении экран: долг за август, сентябрь и уже начисленный октябрь, всего семнадцать тысяч двести.
— Это что? — спросила она.
— Коммуналка, которую он обещал платить.
Есения посмотрела на сына. Не на меня — на сына.
— Плати, — сказала она.
— Мам, у меня сейчас…
— Из Толиных плати. — Голос у неё был ровный, почти спокойный, и от этого стало страшнее, чем если бы она кричала. — Прямо сейчас.
Мирослав достал телефон. Минуты три он что-то набирал, ошибался в номере лицевого счёта и начинал сначала. Потом мне пришло уведомление об оплате. Есения проверила его по моему экрану, кивнула и вышла на лестницу.
Мирослав задержался в коридоре. Он кивнул на сушилку для белья, сложенную за дверью ванной.
— Это моё. Потом заберу, в такси не влезет.
— Хорошо.
— Тёть Алин. — Он переступил с ноги на ногу. — Вы могли бы сначала просто мне сказать. Без всего этого. Не при всех.
— Я сказала твоей маме в сентябре, — ответила я. — Тогда это ещё было «просто».
Он хотел что-то возразить, но не стал. Подтянул сумку на плече и ушёл вниз. Я слышала, как хлопнула дверца такси, а потом Есения поднялась ещё раз, уже одна. Встала в дверях, не заходя.
— На Новый год у мамы. Ты приедешь?
— Посмотрим, — сказала я.
Она кивнула, будто именно этого ответа и ждала, и ушла.
Я осталась в пустой большой комнате. Открыла окно, потому что пахло чужим дезодорантом и картонными коробками. Внизу таксист выруливал со двора, и Есения сидела на заднем сиденье рядом с сыном, а не впереди, как она обычно садится.
В тот же вечер я выставила объявление о большой комнате. Фотографии сделала сама, при верхнем свете, так что видны были и следы от кровати, и трещина на подоконнике. В графе «кто сдаёт» поставила галочку «собственник». Потом посмотрела на это слово и подумала, что в марте Анатолий читал его в объявлении Мирослава и верил.
Первого ноября в девять четырнадцать пришёл перевод: восемнадцать тысяч, комментарий «Комната, ноябрь. Анатолий». Через полчаса пришло сообщение от него же: «Кран на кухне подтекает, если разрешите, сам поменяю прокладку, купил уже». Я ответила, что разрешаю, и попросила сохранить чек.
Седьмого написала Есения. За всё время это было первое сообщение от неё, в котором не было ни вопросительного знака в конце, ни слова «довольна».
«Мирослав спрашивает, можно в субботу забрать сушилку. Если тебе удобно».
Я перечитала последние три слова. За три года никто в моей семье ни разу не спросил, удобно ли мне, когда речь шла об этой квартире.
«Удобно в субботу после двух, — написала я. — У Анатолия ключи не бери, я сама открою».
Потом закрыла телефон и вернулась к заявке переславского музея. Сдать её нужно было в понедельник, а у меня ещё не была готова смета.