– Деревенщина, вилку-то держать умеешь? – Роман Ильич ухмыльнулся и кивнул на мою руку.
Я как раз взяла маленькую крайнюю вилку для салата, ту, что и положено брать первой. Сам он минуту назад ткнул в тарелку тяжёлой рыбной, и, кажется, понял это по тому, куда я посмотрела. Отсюда и смех – громкий, на весь угол зала, чтобы услышали и официант, и пара за соседним столиком.
Фёдор под скатертью нашёл моё колено. Виктория Павловна опустила глаза в тарелку так быстро, будто ей это было не впервой.
– Умею, – сказала я. – В Ключах вилки тоже выдают. Правда, по одной на человека.
– Ключи! – Роман Ильич откинулся на стуле. – Вика, слышишь? Ключи. Я и не знал, что такое место на карте есть. Это где, за Сосновкой?
– За Сосновкой, – согласилась я.
– Ну вот. А Федя мне – «познакомишься, оценишь». Оценю, оценю. Молодой человек! – Он щёлкнул пальцами, и официант, худой мальчик с родинкой на шее, подошёл, на ходу поправляя фартук. – Нам утку на троих, как всегда. А девушке что-нибудь попроще. Котлету по-киевски. Она к такому не привыкшая.
Меня он не спросил. Мальчик посмотрел на меня, я кивнула, и он записал.
Ресторан выбирал Роман Ильич. Фёдор позвонил мне в среду с работы и сказал: отец хочет наконец посидеть семьёй, раз уж мы «расписались втихую», и забронировал свой любимый стол в «Липовом дворе». Я тогда долго молчала в трубку.
«Липовый двор» семь лет назад открыл мой отец. До этого у него было кафе на трассе возле Ключей, где я с четырнадцати лет резала лук и мыла противни, а потом – этот купеческий дом на Дворянской, балки под потолком, тяжёлые лампы, живая музыка по пятницам. В лучший ресторан города человек с запросами Романа Ильича ходит обедать с партнёрами и празднует свои даты. Ничего удивительного в его выборе не было. Удивительно было только одно: за весь месяц после свадьбы ни свёкор, ни свекровь ни разу не спросили, кто мои родители.
– Скажем им? – спросил тогда Фёдор.
– Нет.
Фёдор знал почему. До него у меня был жених, и его мать полгода разговаривала со мной через губу, а потом узнала про отцовские дела и стала звонить каждый вечер, звать меня «доченькой» и советоваться, какую машину нам лучше взять. После этого я долго не могла есть сладкое. Мне хотелось хоть раз войти в чужую семью просто собой: тридцатилетней Русланой из Ключей, которая печёт, руки у которой в мелких ожогах от противней, а денег сейчас ровно столько, сколько осталось на карточке.
А денег правда было немного. Шесть лет я держала домашнюю пекарню в райцентре: торты, пироги, караваи на свадьбы, заказы для двух кафе. Всё своё – снятый домик, кредит на конвекционную печь на шесть противней, клиенты, которые находили меня по сарафанному радио. Весной печь встала. Мастер вскрыл её, посмотрел на мотор и плату управления и назвал сумму – сто сорок тысяч. Ещё зимой я отдала половину накоплений за прошлый ремонт. Отец в мае предлагал оплатить. Я отказалась.
Когда-то, при открытии «Липового двора», он хотел, чтобы я осталась у него кондитером. Я придумала ему три десерта и ушла в своё. Он тогда только махнул рукой: «Ну, твоё так твоё. Сама так сама». С тех пор я не просила у него ни на печь, ни на аренду. В сентябре я закрыла дело, мы с Фёдором расписались, и я переехала в его двушку на Северной. Отправляла резюме в кондитерские, по вечерам пекла в обычной домашней духовке пироги на заказ – два-три в неделю, на мелкие расходы.
Свёкор об этом знал. Видимо, Фёдор рассказал.
– Федя говорит, ты пирожками торговала, – сказал Роман Ильич, когда принесли утку. – С рук, что ли?
– Пекарня была. Домашняя.
– Домашняя пекарня, – повторил он с удовольствием, будто попробовал слово на вкус и оно оказалось кислым. – У подъезда, значит.
Я посмотрела на его руки. Большие, тяжёлые, с белым шрамом через костяшки. Нож он держал как монтировку и резал утку не поперёк волокон, а вдоль. Мясо тянулось. Он злился, но виду не подавал и говорил всё громче. Мой отец тоже вырос не среди салфеток и тоже долго учился ресторанной посуде, но учился молча, по ночам, на кухне, чтобы никто не видел. Этот человек, подумала я, просто не знает, куда девать собственную неловкость, вот и раздаёт её другим. Мысль была удобная, я за неё ухватилась.
В середине вечера в зал вышла Кристина, управляющая. Серый пиджак, волосы в тугом узле – семь лет назад я сама учила её отличать заварной крем от сливочного. Она обвела зал взглядом, увидела меня и замерла на полшага. Я чуть заметно качнула головой. Кристина моргнула, пошла дальше и остановилась у нашего стола уже совершенно спокойная.
– Всё ли хорошо, Роман Ильич?
– Всё отлично, Кристиночка. – Он расплылся. – Вот, невестку привёл. Показываю, как люди живут.
– Очень приятно, – сказала мне Кристина, глядя точно в переносицу. – Хорошего вечера.
Когда она отошла, Роман Ильич наклонился к Фёдору:
– Видал? По имени-отчеству. Я тут шесть лет хожу. Меня тут знают.
На десерт он взял меню сам и долго водил по нему пальцем.
– О. «Медовик Русланы». Тёзка твоя, слышь? Берём всем. Вот, Руслана, учись, – сказал он, когда принесли четыре тарелки. – Это работа. Это я понимаю. Коржи тонкие, крем как шёлк, облепиха. Не пирожки у подъезда.
Фёдор поперхнулся. Я разрезала свой кусок пополам – как всегда делаю, чтобы посмотреть на срез. Коржи были пропечены ровно, но крем пожалели, а облепиховый слой сделали толще, чем нужно. Новый кондитер, подумала я. Надо будет Кристине сказать.
Ничего я, конечно, не сказала.
– Двадцать второго ноября мне шестьдесят, – объявил Роман Ильич, положив ложку. – Здесь, весь зал. Шестьдесят человек, партнёры, завод, директор будет. Торт – с тебя. – Он наставил на меня палец. – Раз пекарь. Покажешь, на что годна. Раз уж в семью пришла.
Я не сразу ответила. Шестьдесят гостей. Лучший зал города. Люди, которые заказывают торты на юбилеи и свадьбы. Если торт получится, мне не нужно будет никакого резюме.
– Хорошо, – сказала я. – Испеку.
– И к матери по субботам заезжай. Помогать. Ты ж всё равно без работы.
Виктория Павловна подняла на меня глаза – впервые за вечер – и тут же опустила.
Счёт Роман Ильич оплатил сам, широко, с купюрой сверху «за обслуживание», и, вставая, хлопнул Фёдора по плечу:
– Вот так в городе живут, Руслана. Привыкай.
В машине Фёдор долго молчал, а на светофоре у вокзала сказал:
– Прости. Он всегда такой. С мамой тоже.
– Он не злой, – ответила я. – Он неловкий. Видел, как он утку резал?
Фёдор посмотрел на меня так, будто хотел что-то возразить, но загорелся зелёный.
По субботам я ездила к Ковалёвым – в их трёхкомнатную квартиру в новом доме у набережной, где всё было дорогим и немного случайным: кожаный диван, хрусталь в стенке, на стене – большая фотография Романа Ильича с удочкой и щукой.
Виктория Павловна встречала меня в фартуке и без лишних слов давала работу. В первую субботу мы лепили пельмени – шесть сотен на морозилку, Роман Ильич собирался на охоту с заводскими. Во вторую чистили к юбилею мельхиоровые ложки и мыли окна на лоджии. Свекровь двигалась медленно, береглась: колени у неё распухли, кольца на пальцах давно не снимались.
Роман Ильич смотрел футбол в зале и раз в полчаса кричал:
– Деревня! Чайку!
В первый раз я не поняла, что это мне. Виктория Павловна молча поставила чайник, и только тогда до меня дошло.
Во вторую субботу ему позвонил какой-то Сафронов, и через приоткрытую дверь я слышала:
– Да нормально всё! У меня теперь своя доярка, представляешь? Пельмени лепит, окна моет. Я ж говорю – деревенских надо брать, они к труду приученные.
Он засмеялся. Виктория Павловна стояла у раковины спиной ко мне и тёрла уже чистую тарелку.
– Вы не обращайте внимания, – сказала она, не оборачиваясь. – Это он так.
– Я и не обращаю.
– Он меня тоже… – Она поставила тарелку. – Я с камвольной фабрики, из общежития. Из-под Каменки. Тридцать пять лет – «Вика-деревня». При гостях, при Феде маленьком. Сначала обижалась, потом ничего. Привыкнешь.
Она сказала это без жалобы, как говорят про погоду. И мне стало холодно, хотя от плиты шёл жар. До этого я думала, что дело во мне: в Ключах, в домашней пекарне, в том, что я появилась без спросу и без свадьбы. Выходило, что дело не во мне. Место за этим столом было уже готово, обжито, и меня просто подвинули на него, чтобы Виктории Павловне стало чуть свободнее.
Перед моим уходом Роман Ильич вынес из спальни пятитысячную купюру.
– На торт. На продукты.
– Роман Ильич, это трёхъярусный на шестьдесят человек. Только масло и сыр…
– У вас же всё своё, – перебил он. – Мёд, сметана, яйца. Деревня же. Не хватит – добавишь. Ты теперь Ковалёва, не чужая.
Дома я села с калькулятором. Медовик на шестьдесят гостей – это около семи килограммов. Тридцать с лишним коржей, которые придётся печь партиями в домашней духовке две ночи подряд. Сливки, сливочный сыр, масло, облепиха, каркасы, подложки, коробка для перевозки. Мёд мама обещала передать с автобусом – три килограмма от соседа, у которого пасека. Без мёда выходило четырнадцать тысяч восемьсот. На карточке у меня было двадцать три.
Я посмотрела на эту разницу и решила: пусть. Это не подарок свёкру, это моя визитка. Заказала в типографии сотню маленьких карточек: «Руслана. Торты и пироги на заказ», телефон. Положу у торта, кто захочет – возьмёт.
Кристина позвонила во вторник, за одиннадцать дней до юбилея, с рабочего номера ресторана.
– Руслана? Здравствуйте, ресторан «Липовый двор», по банкету Ковалёва. Вы указаны как контактное лицо по торту заказчика… – Тут она запнулась, и голос стал другим. – Руслана, это ты? Я как увидела имя – думаю, не может быть.
– Это я.
– Ну дела. – Она помолчала. – Слушай, мне надо по регламенту. Торт привозишь к трём, пробковый сбор он оплатил, холодильник мы освобождаем. И… – Снова пауза, я слышала, как она листает. – Руслан, я прочитаю, что он сказал, а ты сама решай. Я записывала с его слов. «Невестка заносит торт в пятнадцать ноль-ноль, переодевается в служебном помещении. В восемнадцать тридцать выносит торт в зал сама, в фартуке и платке, – тут он просил, чтобы было видно, что из деревни, – под «Валенки», музыкантам заказано. Место за столом ей не требуется. После торта может помочь персоналу уносить тарелки, она привычная».
Я стояла посреди кухни, в руке у меня был пакет сливок, который я как раз собиралась убрать в холодильник.
– Пришли мне это, пожалуйста, – сказала я.
– Это бронь клиента, я не…
– Только то, что касается торта. Я же контактное лицо по торту.
Через минуту пришла фотография: кусок распечатанной брони с аккуратным почерком Кристины на полях. «Платок, фартук – свои». «Валенки» – подчёркнуто. И схема рассадки – длинный стол буквой «П», шестьдесят фамилий. Ковалёв Р. И., Ковалёва В. П., Ковалёв Ф. Р., Сафроновы, ещё кто-то. Моей фамилии там не было.
– Дамиру Рашидовичу говорила? – спросила я.
– Нет пока.
– Не говори. Пожалуйста.
– Руслан, он в субботу на планёрке банкеты смотрит. Фамилию «Ковалёв» прочитает, он же знает, за кого ты вышла.
– Я сама ему скажу.
Кристина вздохнула и положила трубку. Я убрала сливки и долго смотрела в окно на соседний дом, где кто-то развешивал на балконе бельё.
Значит, не неловкость. Неловкость не заказывает музыкантам «Валенки» заранее. И не пишет в брони, где невестке переодеваться.
Вечером я показала фотографию Фёдору. Он прочитал, потом прочитал ещё раз, увеличив пальцем строчку про платок.
– Может, Кристина не так поняла?
– Позвони ему.
Он позвонил и, подумав, включил громкую связь. Положил телефон на стол между нами, как будто так было честнее.
– Пап, тут ресторан звонил Руслане по торту. Что за «Валенки»?
– А-а, уже доложили! – Роман Ильич, судя по голосу, был в хорошем настроении. – Это ж номер, Федя! Гвоздь программы. Невестка из деревни сама торт выносит, в платочке, – мужики обалдеют. Сафронов от зависти помрёт, у него невестка – маникюрщица, руками ничего не умеет. Душевно же.
– А почему её за столом нет?
– Потому что места расписаны. Там партнёры, Сафроновы, директор с женой. Ей там что делать? Она никого не знает, с непривычки растеряется, вилки перепутает. – Он хохотнул. – А так при деле. Ей же лучше.
– Посади её рядом со мной.
– Не учи отца, кого куда сажать. – Голос у Романа Ильича стал жёстче. – Не нравится – пусть так и скажет: не могу, не буду. Только тогда я всем объясню, какую ты взял. Села на шею, а один торт свёкру испечь не может. Я уже всем сказал, что невестка испечёт. Всем, Федя. Директору.
Связь оборвалась. Фёдор посмотрел на телефон, потом на меня.
– Я с ним поговорю ещё, – сказал он. – Не по телефону.
– Ты сейчас поговорил.
Он ничего не ответил, ушёл на балкон и долго стоял там без куртки. Я знала этот его взгляд. Тридцать четыре года он ходил вокруг отца, как вокруг злой собаки во дворе: не дразнить, не смотреть в глаза, переждать.
На следующий день, в среду, в обед пришла Виктория Павловна. Без звонка, с пакетом яблок с дачи. Разулась в прихожей, прошла на кухню, увидела на столе пачки масла, коробки, распечатанный эскиз торта – и как будто успокоилась.
– Печёшь всё-таки.
– Пока не знаю.
Она села, положила свои распухшие руки на клеёнку.
– Руслана. Я тебя прошу. Один вечер. Он уже всем рассказал. Сафроновым, директору, Гале из бухгалтерии. Если ты не выйдешь, это будет на меня. Он мне это год припоминать будет: «Твоя невестка, твой сын, ты воспитала». Мне с ним жить.
– А мне?
Она подняла глаза.
– А тебе привыкать. – И добавила тише: – Я в платке на его сорокалетие выходила. С караваем. Он тоже тогда сказал – для колорита. Ничего, все хлопали. Никто не умер.
Я налила ей чаю. Она выпила половину, взяла с подоконника одну из моих новых карточек, повертела, положила обратно и ушла.
Вечером я всё-таки поставила тесто на пробные коржи. Руки делали знакомое: мёд с сахаром на водяной бане, сода, тёмная пена, мука по ложке. Я раскатывала пласты на пергаменте и думала о карточках. Сто штук. «Руслана. Торты и пироги на заказ». Они будут лежать возле торта, который вынесет женщина в платке под «Валенки», а потом эта женщина пойдёт собирать грязные тарелки. Кто из этих шестидесяти позвонит мне заказать свадебный торт? Позвонят, конечно. Если позвонят. И скажут: «Это вы та деревенская, что у Ковалёва тарелки уносила?»
Я думала, что отказываюсь от одного вечера. А отказаться нужно было от места. Того самого, обжитого, на которое Виктория Павловна села тридцать пять лет назад, когда кто-то из её знакомых тоже, наверное, сказал: никто не умер.
Коржи я допекла и выключила духовку. Пробные они и были пробные.
В четверг я позвонила отцу.
– Пап, в субботу, двадцать второго, у тебя банкет Ковалёвых.
– Ковалёв… – Он помолчал. – Это твой, что ли?
– Свёкор.
– А мне Кристина ничего…
– Я просила. Пап, не выходи к ним. Никаких комплиментов от заведения, никаких скидок. Обычный банкет, как у всех.
Отец долго дышал в трубку. Я слышала, как на заднем плане шипит фритюр: он был в кафе на трассе.
– Обижает тебя?
– Учит вилку держать.
Он коротко хмыкнул – не весело.
– Помочь?
– Нет. Это моё.
– Ну, твоё так твоё, – сказал отец, и я поняла, что он тоже вспомнил.
В субботу мы с Фёдором приехали к Ковалёвым к обеду. Виктория Павловна стояла у плиты. Роман Ильич сидел во главе кухонного стола и ел суп.
Я положила перед ним конверт.
– Здесь ваши пять тысяч.
Он отодвинул тарелку.
– Это ещё что?
– Торт я испеку, – сказала я. – В подарок, за свои деньги. Приду гостьей, сяду рядом с Федей. Без фартука, без платка и без «Валенок». Тарелки уносить не буду.
Роман Ильич смотрел на меня с минуту, потом засмеялся – не так громко, как в ресторане, без зрителей.
– Условия ставишь? Ты – мне?
– Предлагаю.
– Значит, так. – Он вытер губы салфеткой и бросил её на стол. – Или как я сказал, или вообще не надо. Обойдусь. Закажу в «Липовом» их медовик – настоящий, ресторанный. А не твои коржи из духовки.
– Закажите, – сказала я. – Только трёхъярусный они не делают. Его делала только я.
– Ты?
– «Медовик Русланы». Вы ещё сказали – тёзка. Это я. Ресторан моего отца. Я придумала им десерты, когда он открывался.
Роман Ильич повернулся к сыну.
– Федя, она у тебя ещё и сочинять горазда?
– Это правда, пап, – сказал Фёдор. – Я там был с ней. С её отцом знаком.
Виктория Павловна выключила под кастрюлей газ. На кухне стало очень тихо, только тикали часы над холодильником.
Лицо у Романа Ильича не изменилось, только он перестал моргать. Я не знала, о чём он думает. Видела только, что он смотрит не на меня, а на конверт.
– Если так, – сказал он наконец медленно, – можешь на юбилей вообще не приходить.
– Хорошо, – ответила я.
Фёдор открыл рот, и я сжала его руку: не сейчас. Мы оделись в прихожей. Виктория Павловна вышла нас проводить и в дверях, ничего не говоря, коротко стиснула мне запястье. Руки у неё были горячие от плиты.
Конверт остался на кухонном столе.
Роман Ильич позвонил в воскресенье утром. Не мне – Фёдору, но Фёдор опять включил громкую связь.
– Федя, ну погорячились вчера, бывает. Дай Руслану.
Я сказала, что слушаю.
– Русланочка. – Такого голоса я у него ещё не слышала: мягкий, почти домашний. – Ну что мы как чужие. Я ж не знал. Кто ж знал-то? Гарипов, значит. С кафе на трассе начинал, у Ключей. Молодец мужик, уважаю, с нуля поднялся.
«С нуля поднялся» и «начинал с кафе на трассе у села Ключи» – это была почти дословно первая строчка со страницы «О нас» на сайте ресторана. Её писала я, семь лет назад. Значит, вечером он открыл сайт и прочитал. Может быть, не один раз.
– Ты приходи, конечно, – продолжал он. – За стол, рядом с Федей, как полагается. И папу пригласи, нам же со сватами знакомиться пора, неудобно. И это… я там предоплату внёс, пятьдесят процентов, а остальное – может, Дамир Рашидович по-родственному войдёт в положение? Шестьдесят человек всё-таки, не шутка. И торт уж испеки, раз ты у нас такая. Гости ахнут: невестка-то – дочка хозяина «Липового двора»!
Фёдор смотрел в стол. Я смотрела на телефон и думала о том, как быстро освободилось место за столом. Ещё вчера его не было. Сегодня меня звали туда сидеть в новом платке – только узор другой.
– Торт закажите в кондитерской, Роман Ильич, – сказала я. – Времени мало, но в «Сластёне» на Ленина берут срочные ярусные. По банкету – это к Кристине, у вас с рестораном договор. Отец на банкет не придёт, я его просила. И скидку я у него просить не буду.
– Да ты что… – начал он.
– Я приду, – сказала я. – Гостьей. Если весь вечер вы ни разу не скажете обо мне ни «деревня», ни «дочка хозяина». Ни при гостях, ни Сафронову. Я просто Руслана, Федина жена.
Он долго молчал. Я слышала, как в их квартире работает телевизор.
– А по субботам? – спросил он вдруг. – Мать-то ждёт.
– По субботам у меня заказы.
– Ладно, – сказал Роман Ильич. – Как скажешь.
Торт он заказал в «Сластёне» – за три дня до юбилея, с наценкой за срочность. Тридцать одну тысячу. Об этом он сообщил Фёдору сам, в среду, тоном человека, которого обокрали. Ещё через день Фёдор рассказал мне, что отец ездил в «Липовый двор» разговаривать про окончательный счёт. Кристина вежливо объяснила, что постоянная скидка у него как была пять процентов, так и осталась, других распоряжений от владельца не поступало. «Валенки» музыканты из программы убрали – об этом Кристина написала мне одним словом: «Сняли».
Двадцать второго мы с Фёдором пришли к шести, как все гости. Через служебный вход я не шла. В зале на длинном столе буквой «П» между Фёдором и женой какого-то Сафронова стояла карточка с моим именем, написанная от руки, – последнюю рассадку переделывали явно в спешке. Кристина, проходя мимо, едва заметно мне кивнула.
Торт из «Сластёны» вынесли два официанта в половине восьмого: три яруса, белый крем, золотая цифра «60» сверху. Гости похлопали. Я попробовала – бисквит был суховат, крем сладкий до звона в зубах. Сафронов громко сказал, что торт отличный.
В середине вечера Роман Ильич поднялся с бокалом говорить благодарности. Поблагодарил директора, Сафроновых, «мою Вику», потом поискал глазами Фёдора.
– И сына, и невестку мою, – сказал он. – Она у нас, между прочим…
Он наткнулся на мой взгляд. В зале стало тихо – все ждали продолжения.
– …Руслана, – закончил он. – Федина жена.
И выпил.
Ближе к десяти, когда подали горячее второй раз, он махнул рукой через стол:
– Вика, сходи на кухню, глянь, чего там с чаем тянут.
Виктория Павловна уже начала подниматься, опираясь на край стола. Я положила ладонь ей на локоть.
– Тут официанты, Виктория Павловна. Сидите.
Она посмотрела на меня, потом на мужа. Роман Ильич открыл рот, закрыл и отвернулся к Сафронову. Виктория Павловна села обратно и, помедлив, положила себе ещё салата.
Чай принесли через пять минут.
В следующую субботу я к Ковалёвым не поехала. В одиннадцать в дверь позвонили. На пороге стояла Виктория Павловна с трёхлитровой банкой мёда, завёрнутой в газету.
– Из Каменки, от сестры, – сказала она. – Ты ж медовик-то… Покажешь? Я всю жизнь пеку, а он говорит – деревенское. Хочу хоть раз, как у тебя.
Я пустила её на кухню. Поставила на огонь кастрюлю для водяной бани, дала ей свой фартук и обычную деревянную лопатку.
Она взяла её и спросила, куда ставить банку.
– На подоконник, – сказала я. – Потом мёд с сахаром на огонь, и мешать, пока не потемнеет. Не отходите.
Виктория Павловна мешала и смотрела, как пена поднимается и становится цвета крепкого чая. А я раскатывала первый корж и думала, что вилки нам сегодня вообще не понадобятся.