Настя встретила меня в прихожей в шапке. Батареи дали ещё в понедельник, в квартире было душно, а она стояла в вязаной шапке, натянутой до самых бровей, и держала Влада за плечо, будто боялась, что он заговорит первым.
— Мам, только не кричи.
Я поставила сумку на пол. Позади были три дня дороги: два районных города, одиннадцать магазинов, ночь в гостинице с окнами на автовокзал и директор торгового зала, который клялся, что выкладку переделали ещё в пятницу. Всю обратную дорогу в электричке я мечтала только снять ботинки.
— Сними шапку.
Она сняла. Волосы, которые я с первого класса заплетала ей в две косы, а последние два года она заплетала сама перед зеркалом, высунув от старания кончик языка, теперь кончались у мочек ушей. Ровно, аккуратно, затылок подбрит.
— Бабушка сказала, так практичнее, — Настя смотрела на свои тапки. — Раз тебя всё равно нет, кто мне косы будет плести. Она меня отвела в парикмахерскую возле себя. Я сначала не хотела. Потом подумала, может, и правда.
— Тебе нравится?
Она пожала плечами, и это было хуже, чем если бы она заплакала.
Из кухни пахло тушёной капустой. Свекровь стояла у плиты в моём фартуке и мешала в моей кастрюле. Ключ от нашей квартиры у Ольги Викторовны был с тех пор, как три года назад Илья собрал две сумки и уехал в Тюмень к женщине, с которой познакомился в командировке. Тогда этот ключ казался мне спасательным кругом. Свёкра давно не было в живых, Ольга Викторовна жила одна, в двух остановках от нас, и сама предложила: «Работай спокойно, я с детьми посижу». Я работала. Её помощь была для меня не услугой, а тем, на чём держалась вся наша жизнь после развода.
— Ты рано, — сказала она, не оборачиваясь. — Я думала, к семи. Капуста сейчас дойдёт.
Я заметила то, что всегда замечаю первым: вещи стояли не на своих местах. Банки с крупой переехали с открытой полки в верхний шкаф. Детские кружки, которые всегда висели на крючках у мойки, оказались в сушилке. На холодильнике под магнитом висел новый листок, расчерченный от руки: «Пн — английский. Вт, Чт — шахматы (Влад). Ср — бассейн (Настя). Сб, Вс — у бабушки».
Шахмат у Влада не было.
— Ольга Викторовна, вы подстригли Настю.
— Не я, а парикмахер. — Она сняла кастрюлю с огня. — Девочке двенадцать лет, она по утрам полчаса сидит с этими косами и в школу опаздывает. Тебе этого отсюда не видно.
— А шахматы?
— Владу нужны. Он рассеянный, учительница жалуется. Тренер хороший, я за месяц заплатила, не волнуйся.
— Можно было мне позвонить.
— Я звонила. — Она повернулась и посмотрела на меня спокойно, даже с сочувствием. — Во вторник. Ты сказала: «Потом, у меня проверка». Потом так и не наступило.
Я действительно сказала «потом». Стояла тогда в подсобке магазина среди коробок со стиральным порошком и слушала, как директор оправдывается по второй линии. Я вспомнила этот звонок и почувствовала себя виноватой, а виноватый человек плохо спорит.
— Суп в холодильнике, капуста на плите, — сказала Ольга Викторовна, снимая мой фартук. — В четверг Влада из школы заберу как обычно.
Она поцеловала Влада в макушку, Настю в щёку, и за ней закрылась дверь. Ключ дважды повернулся снаружи.
Тем вечером я сделала то, что делала всегда: объяснила её поступки самым простым образом. Она устала. Ей одиноко. Она решает за детей, потому что три года решала за них в мои отъезды и привыкла. Стрижка — это не преступление, шахматы — тем более. Я вернула кружки на крючки, банки на полку, а листок с холодильника снимать не стала. Подумала: поговорю спокойно, договоримся, что всё новое она сначала обсуждает со мной.
Мы поговорили в субботу, когда я пришла за детьми. Ольга Викторовна выслушала, кивнула и сказала: «Хорошо, хорошо, буду спрашивать». Слишком быстро сказала. Так соглашаются, когда разговор надо закончить, а не продолжить.
Полгода назад меня назначили региональной руководительницей мерчандайзинга. До этого я отвечала за городские магазины сети и почти всегда ночевала дома. Теперь у меня была вся область: районные города, поселковые точки, которые нужно было проверять лично, потому что фотографиям от мерчандайзеров никто в головном офисе не верил. Зарплата выросла настолько, что я впервые за три года перестала считать дни до получки. Илья платил алименты с официальной части зарплаты, и на них можно было разве что одеть детей к сентябрю. Ипотеку за квартиру я платила сама.
Командировки шли по два, иногда по три дня в неделю. И дети всё чаще жили у Ольги Викторовны.
Я замечала мелочи, но каждой находила объяснение. Влад однажды у её подъезда потянул меня за рукав и сказал: «Мам, пошли домой», имея в виду её квартиру. Ну и что, дети так говорят. В родительском чате класса Ольга Викторовна была записана как «бабушка Влада» и отвечала учительнице раньше меня, иногда раньше, чем я успевала прочесть сообщение. Ну и что, у неё больше свободного времени. На собрание в сентябре она сходила вместо меня, хотя в тот день я была в городе, просто задержалась на совещании. Она об этом даже не предупредила, а потом сказала, что хотела меня разгрузить.
Объяснение перестало работать в среду вечером, через полторы недели после стрижки.
Я звонила детям из гостиницы. Влад рассказал про шахматного коня, который ходит буквой «Г», и убежал. Настя молчала в трубку дольше обычного, а потом спросила:
— Мам, а это правда, что ты нас на работу променяла?
Я сидела на гостиничной кровати, застеленной покрывалом с узором, напоминавшим ковёр в приёмной. На тумбочке лежала распечатка завтрашнего маршрута.
— Кто тебе это сказал?
— Бабушка. Не мне. Она тёте Свете по телефону говорила, а я на кухне была. Сказала, что мы при живой матери как сироты.
— Насть, это неправда.
— Я знаю, — ответила она слишком быстро, совсем как её бабушка. — Я просто спросила.
После этого звонка я долго не могла уснуть. Стрижку, шахматы, крупу в верхнем шкафу можно было объяснить усталостью и привычкой. Но слово «сироты» не было ни привычкой, ни заботой. В голове у моих детей Ольга Викторовна строила версию, в которой мать есть только на бумаге. Самое страшное было в том, что я сама её строить помогала: уезжала, говорила «потом», пропускала собрания.
Но и бросить работу я не могла. Без моей зарплаты мы бы не потянули ипотеку и в тот же месяц вернулись бы к подсчёту дней до получки. А без Ольги Викторовны я не могла уезжать. Чтобы забрать у неё хотя бы часть детской жизни, мне нужен был другой человек на эти дни. И мне нужно было меньше этих дней.
Утром, пока ехала в следующий магазин, я позвонила маме.
Мама жила в своём районном городке, в трёх часах автобусом от нас, с отцом, огородом и курами, которых папа заводил каждую весну и каждую осень обещал больше не заводить. Весной мама вышла на пенсию. Три года, с самого развода, она предлагала приезжать, а я отказывалась: «Мам, не мучайся с дорогой, Ольга Викторовна рядом». Мама не настаивала. Она вообще никогда не настаивала, и я, кажется, только теперь поняла, что это не значило, будто ей всё равно.
— Неделю в месяц смогу, — сказала она, выслушав. — На твои разъезды. Отца на неделю оставлю, он не пропадёт. На месяц не оставлю, сама понимаешь. И, Жанна… я рада, что ты позвонила. Только Ольге сама скажи. Не надо, чтобы она от детей узнала.
Неделя в месяц была меньше, чем мне требовалось. Значит, остальное нужно было менять на работе.
С начальницей я говорила в пятницу. Евгения Павловна слушала меня, постукивая ручкой по распечатке квартального плана. Я предложила собрать все выезды с ночёвками в одну неделю месяца, а проверку двух дальних районов отдать мерчандайзеру, который и так там живёт, с фотоотчётами и моим видеозвонком по каждой точке.
— Головной офис фотографиям не верит, ты же знаешь, — сказала она.
— Я буду смотреть видео в реальном времени и ставить подпись под отчётом. Если цифры упадут, отвечать буду я.
— Ты и так будешь, — сказала Евгения Павловна. — Ладно. Квартал на пробу. Дальние районы в премию за выполнение тогда не считаем: если их ведёт другой человек, это его выполнение.
Премия за квартал уменьшалась почти на треть. Я посчитала в уме, сколько это месяцев ипотеки, и сказала «согласна».
Мама могла приехать только через две недели: ей нужно было дождаться, пока отец выкопает картошку, и договориться с соседкой насчёт кур. А на следующей неделе у меня был однодневный выезд. Утром туда, вечером электричкой обратно, дома около семи. Обычно в такие дни Влада после школы забирала Ольга Викторовна. В этот раз я ей не позвонила.
Теперь я хорошо понимаю, почему так поступила, хотя тогда называла это самостоятельностью. Я не хотела после того слова о сиротах просить её о помощи. Настя возвращалась из школы в два, Влад с продлёнки в четыре. Я договорилась, что Настя заберёт брата, они разогреют суп, сделают уроки и дождутся меня. Двенадцатилетняя девочка, восьмилетний мальчик, три часа днём в своей квартире. Многие так живут.
Электричка встала за сорок километров до города и простояла там почти два часа. На путях что-то случилось, машинист дважды что-то объявлял, но разобрать было невозможно. Я позвонила Насте. Она ответила, что всё нормально, они смотрят мультики. В девятом часу я позвонила снова, и голос у неё был уже другой: Влад плачет, потому что в подъезде кто-то долго ходил и дёргал соседскую дверь.
Я приехала без двадцати одиннадцать. В кухне горел свет. За столом в пальто, так его и не сняв, сидела Ольга Викторовна. Влад спал в своей кровати, Настя у себя делала вид, что спит.
— Восьмилетний ребёнок звонит мне в девять вечера и плачет в трубку, — сказала свекровь ровным голосом. — Это ты называешь «справимся сами»?
— Электричка встала.
— Электрички всегда где-нибудь встают. Поэтому детей в таком возрасте одних не оставляют.
Она встала, застегнула верхнюю пуговицу и ушла. Я не стала оправдываться, потому что в главном она была права: я сделала ошибку. Тогда я ещё не понимала, что в тот вечер она эту ошибку не только увидела, но и взяла себе.
Через неделю, в воскресенье, я пришла за детьми и сказала Ольге Викторовне, как всё будет устроено дальше. Мы стояли в её прихожей, где на крючке висела Владова куртка, которую я не покупала. Дети собирали в комнате рюкзаки.
— Мама будет приезжать на неделю моих выездов. Остальное время я дома. Влада из школы забираю я или мама. Субботы и воскресенья — у вас, как было. Шахматы оставляем, только оплачивать буду я.
Ольга Викторовна слушала, сложив руки на груди.
— То есть меня ты записала в воскресные бабушки.
— Я вас никуда не записывала. Я просто сама хочу быть матерью своим детям.
— Хочешь, — повторила она. — Три года не хотела, а теперь захотела. А Тоня твоя, которая их видела два раза в год, теперь, значит, будет воспитывать. Она хоть знает, что Влад не ест рыбу? Что у Насти по алгебре тройка, потому что учительница новая?
— Узнает.
Ольга Викторовна помолчала. Потом заговорила другим, деловым тоном, будто давно всё обдумала и только ждала, когда придётся сказать вслух:
— Давай по-другому. Дети в будни живут у меня. Школа у меня через двор, режим у меня, кружки рядом. Ты приезжаешь и забираешь их на выходные. Работай сколько хочешь, никто тебе слова не скажет. Так всем будет лучше.
— Нет.
— Подумай.
— Я подумала, Ольга Викторовна. Нет.
Она посмотрела на меня долгим взглядом, без злости. Так смотрят на человека, который упрямится себе во вред.
— Тогда пусть посторонние люди посмотрят, какая ты мать, — сказала она. — Раз своих ты не слушаешь.
Из комнаты выбежал Влад с рюкзаком, она тут же наклонилась поправить ему капюшон, и разговор закончился.
Я решила, что она пугает. Пожилая женщина, обиженная, одинокая. Посторонними людьми, наверное, были соседки, учительница, её подруга тётя Света. Я представила разговоры на лавочке и почувствовала злость, но не страх.
Вечером я позвонила Илье. Не потому, что надеялась на помощь. Я надеялась, что сын скажет матери то, чего она не захочет слушать от меня.
— Жан, ну ты пойми, — сказал Илья, и по голосу было слышно, что он ходит по квартире и прикрывает трубку рукой. — Мама одна. У неё, кроме внуков, никого. Ну отдай ты ей их на будни, тебе же самой легче будет.
— Она сказала Насте, что та при живой матери сирота.
— Ну, сказанула. Она и мне чего только не говорит.
— Ты с ней поговоришь?
Он помолчал.
— Я из Тюмени что сделаю? Разбирайтесь там сами, вы обе взрослые.
— Хорошо. Я поняла.
Я и правда поняла. Если Ольга Викторовна была одна против меня, то Илья не был ни на её стороне, ни на моей. Он просто стоял в стороне. Дальше разбираться предстояло мне одной.
Мама приехала через две недели с сумкой банок и пакетом яблок, от которых сразу запахло всем коридором. В первый же вечер она нажарила сырников, и Влад съел семь штук. Настя сначала держалась с ней вежливо, как с гостьей, а на третий день уже сидела с бабой Тоней на кухне и показывала ей что-то в телефоне. Я уехала на свою выездную неделю и впервые за полгода ни разу не позвонила домой с тревогой. Звонила просто поговорить.
По субботам дети по-прежнему ходили к Ольге Викторовне. Я не хотела отнимать у неё внуков, хотела только вернуть себе своё место. Мне казалось, это разные вещи, и границу между ними я проведу аккуратно.
Во вторую субботу Влад вернулся от неё задумчивым.
— Мам, а бабушка спрашивала, что нам баба Тоня готовит.
— И что ты сказал?
— Что сырники. И макароны. И суп с фрикадельками. — Он подумал. — А она в тетрадку записывала. В ту, с котом на обложке, где она коммуналку пишет. И спрашивала, во сколько мы ложимся и ругаешься ли ты.
— А я ругаюсь?
— Ну, иногда, — честно ответил Влад. — Когда я портфель не собрал.
Мне стало неприятно, но и это я себе объяснила. Ревнует. Хочет знать, хуже ли у нас без неё. Пишет в тетрадку, потому что всё пишет: давление, показания счётчиков, цены на гречку. Я не стала об этом думать, и это была вторая моя ошибка за месяц, хоть и не такая заметная, как электричка.
Звонок в дверь раздался во вторник, без двадцати семь вечера. Мама жарила котлеты, Настя сидела над алгеброй, Влад на полу собирал из конструктора что-то похожее на подъёмный кран. В глазок я увидела женщину лет пятидесяти в сером пуховике, с папкой под мышкой.
— Жанна Фёдоровна? — спросила она, когда я открыла. — Лидия Аркадьевна, отдел опеки и попечительства. — Она показала удостоверение и держала его раскрытым, пока я читала. — К нам поступило обращение по поводу условий проживания ваших детей. Мы обязаны его проверить. Позволите пройти?
Слово «посторонние» встало у меня в голове на место, как деталь в Владовом конструкторе.
— Проходите.
Лидия Аркадьевна разулась, не дожидаясь моей просьбы, и прошла по квартире с видом человека, который делает это каждый день и знает, куда смотреть. Кухня: она глянула на плиту, на котлеты, на маму, открыла холодильник, увидела кастрюлю супа, творог, яблоки, банки с маминым лечо, закрыла. Детская: две кровати, два стола, на Настином раскрыт учебник алгебры, на Владовом лежит тетрадь по окружающему миру с рисунком дождевого червя. Ванная. Моя комната. Она ничего не трогала, просто смотрела.
— А вы кто будете? — спросила она маму.
— Бабушка, — сказала мама. — По матери. Антонина Ивановна. Я приезжаю, когда у дочери командировки.
— Можно с девочкой поговорить отдельно?
Я кивнула. Они зашли в детскую, и Лидия Аркадьевна прикрыла дверь, оставив щель в ладонь. Я стояла в коридоре и слышала только её ровный голос и короткие Настины ответы. Влад прижался ко мне боком и спросил шёпотом:
— Мам, это из-за конструктора, что я его везде разбрасываю?
— Нет, зайчик. Не из-за конструктора.
Лидия Аркадьевна вышла через пару минут, раскрыла папку прямо на краю обувной тумбы и заговорила, глядя в бумаги:
— В обращении указано, что мать регулярно отсутствует по нескольку суток, дети остаются без присмотра, был случай, когда несовершеннолетние до позднего вечера находились одни. Также указано, что дети переданы на попечение постороннему лицу и питаются нерегулярно, со слов ребёнка. Что скажете?
Мама у плиты выключила конфорку.
— Это я-то постороннее лицо? — спросила она так тихо, что лучше бы крикнула.
— Работа у меня разъездная, — сказала я. — Неделю в месяц. В эту неделю с детьми живёт моя мама, вот она. Один раз, в начале октября, дети были дома одни с двух до без двадцати одиннадцать. Я уезжала на день, электричка встала на два часа. Я весь вечер была на связи с дочерью. Это моя ошибка, и больше этого не будет.
Лидия Аркадьевна подняла на меня глаза. Мне показалось, что прямой ответ понравился ей больше, чем понравились бы оправдания.
— Девочка сказала то же самое, — кивнула она. — Слово в слово, только про электричку подробнее. — Она что-то пометила в бланке. — Условия нормальные, дети ухожены, питание есть, присмотр организован. Двенадцатилетний ребёнок, который один раз три часа побыл дома с братом, не повод для мер. Акт составлю, если нужно, с ним можно будет ознакомиться у нас в отделе.
Она закрыла папку, сунула её под мышку и уже в дверях, натягивая сапог, добавила, не понижая голоса:
— Заявительница, бабушка по отцу, просит рассмотреть вопрос о передаче детей ей на воспитание. Так это не работает, дети не вещь, которую передают по заявлению. Но вы с ней, видимо, поговорите.
Дверь за ней закрылась. Я посмотрела на часы над вешалкой: без десяти семь. Десять минут. Мама снова включила конфорку под котлетами, потому что не знала, что ещё сделать руками.
— Мам, — сказал Влад, — а меня теперь заберут?
Я присела перед ним на корточки.
— Никто тебя не заберёт. Тётя посмотрела, что у нас всё хорошо, и ушла.
— А зачем она приходила, если у нас всё хорошо?
На это у меня не было ответа, который можно дать восьмилетнему ребёнку.
Позже, когда Влад уснул, а мама ушла в душ, Настя пришла ко мне на кухню и встала у подоконника.
— Она спросила, оставляют ли нас одних. Я сказала, что один раз, когда поезд сломался. Спросила, кормят ли нас. Я сказала, что баба Тоня делает сырники. А потом спросила, не обижает ли меня мама. Я сказала: нет. И ещё сказала, что мне стрижку бабушка Оля сделала, а не ты. Я не знаю, зачем сказала. Просто она спросила, кто меня так подстриг.
— Ты всё правильно сказала.
— Мам. — Настя крутила на пальце короткую прядь, которой больше некуда было закручиваться. — Это бабушка Оля написала, да?
Я могла соврать. Могла сказать «не знаю». Но она сама слышала тот телефонный разговор про сирот и сама сидела по субботам у бабушки, которая записывала их ответы в тетрадку с котом.
— Да.
Настя кивнула и ушла к себе. Дверь она не закрыла.
Ночью я не спала. Я никогда не умела думать лёжа, поэтому сидела на кухне с остывшим чаем и раскладывала всё по порядку, как раскладываю на совещании причины, почему в каком-то магазине упали продажи. Порядок получался простой, и от этого было ещё страшнее.
Ольга Викторовна не придумала жалобу из ничего. Мой вечер с электричкой она увидела сама. Мамино «постороннее лицо» и «питаются нерегулярно, со слов ребёнка» она собрала по субботам, у себя на кухне, расспрашивая Влада, что он ел и во сколько лёг. Я сама отправляла детей к ней каждую субботу. Каждую субботу она получала новые ответы. Мои дети, не понимая этого, рассказывали ей то, что потом шло в официальную бумагу против их матери.
И ещё одно. Опека отказала ей в этот раз. Но в заявлении она не жаловалась, а просила отдать детей ей. Она знала, чего хочет, и ради этого пошла к чужим людям с папками. Она не испугалась, что инспектор будет разговаривать с Настей наедине и спрашивать, не обижает ли её мать. Двенадцатилетнюю девочку. Свою внучку.
До утра я ещё надеялась, что ей станет стыдно.
Она позвонила сама, на следующий день в обед. Я как раз вышла из магазина на окраине и стояла у парковки, держа в руке планшет с фотографиями выкладки.
— Ну что, приходили? — спросила Ольга Викторовна. Ни приветствия, ни паузы.
— Приходили.
— И что?
— Ушла через десять минут. Оснований нет.
Она помолчала. Я ждала любых слов. Что погорячилась. Что испугалась за детей после того вечера. Даже «всё равно я права» было бы лучше, чем то, что она сказала:
— Это пока. Они на одном обращении не останавливаются. Я в школу схожу, учительница подтвердит, что Влад в куртке нараспашку ходит и сменку забывает. Илья напишет, что согласен, чтобы дети жили у меня, я ему уже звонила. А в субботу я их заберу как обычно, и не вздумай настраивать детей против меня. Они у меня три года прожили, они знают, где им лучше.
— Ольга Викторовна, вы понимаете, что инспектор разговаривала с Настей одна? Спрашивала, не обижаю ли я её?
— А ты чего хотела? — сказала она. — Раз мать по командировкам, кто-то должен за детьми смотреть. Я и смотрю.
И положила трубку.
Я ещё немного постояла у парковки. Мимо прокатили тележку с упаковками воды, грузчик крикнул кому-то, чтобы открывали рампу. Обычный будний день. И тут я поняла, что больше не нужно ничего себе объяснять. Не нужно гадать, ревнует она, устала или ей одиноко. Она прямо сказала, что будет делать дальше: возьмёт детей в субботу, расспросит, запишет и понесёт куда-нибудь ещё. Это не грозило мне ни судом, ни лишением прав. Это грозило другим: мои дети станут материалом, а каждая их суббота у бабушки превратится в допрос, о котором они даже не догадаются.
Отменить её привязанность я не могла. Но могла закрыть ей доступ.
В четверг утром я отпросилась на два часа и пошла в школу. Юлия Андреевна, Владова учительница, приняла меня в пустом классе, где пахло мелом и чьими-то мандаринами.
— Мне нужно изменить список людей, которые могут забирать Влада, — сказала я. — Оставить себя и мою маму, Антонину Ивановну. Ольгу Викторовну исключить.
Юлия Андреевна растерянно моргнула.
— Она же у нас каждый четверг… Её все знают, и охрана, и продлёнка.
— Больше не каждый. Больше никогда.
— Тогда мне нужно письменно. Заявление на имя директора, и я продублирую охраннику.
— Давайте бланк.
Я написала заявление прямо за первой партой, на которой кто-то нарисовал ручкой танк. Юлия Андреевна прочла, поставила дату приёма и сказала осторожно, явно не зная, можно ли спрашивать:
— У вас что-то случилось?
— Случилось. Если Ольга Викторовна придёт и будет что-то рассказывать про Влада, просто позвоните мне.
Учительница кивнула. Не знаю, поверила она мне или нет. Это было не так важно: теперь в школе лежала бумага с моей подписью, и для охраны на входе она значила больше любых разговоров.
Мастер по замкам приехал в пятницу вечером. Мама увела детей в магазин, чтобы они не видели, как из двери вынимают личинку. Работа заняла двадцать минут. Мастер протянул мне три новых ключа на кольце и старую личинку.
— Это вам ещё нужно?
— Нет. Хотя оставьте.
Один ключ я отдала маме, второй Насте, третий оставила себе. Старую личинку положила в ящик под зеркалом, где у нас лежат батарейки и отвёртки.
Потом я написала Ольге Викторовне. Голосом не смогла бы: она перебила бы на втором слове, и разговор опять пошёл бы туда, куда ей нужно.
«Ольга Викторовна, в субботу детей не будет. И в следующие субботы тоже. Замок я поменяла, ваш ключ больше не подходит. В школе вы исключены из списка тех, кто может забирать Влада. Вы написали в опеку, что хотите забрать у меня детей, а нужные сведения для этого собирали у Влада по субботам. Я больше не буду давать вам такой возможности».
Сообщение было доставлено и прочитано. Она не ответила.
В субботу в десять утра я услышала, как в замке скребётся ключ. Скрёбся долго, настойчиво, будто от упорства металл мог вспомнить, какой он был раньше. Я открыла.
Ольга Викторовна стояла на площадке в своём выходном пальто, с пакетом, из которого торчали два батона и упаковка творожных сырков. Влад их очень любил.
— Это что такое? — Она показала мне ключ, как улику.
— Я вам написала.
— Ты не имеешь права. Я бабушка. Я их три года растила, пока ты по своим районам моталась.
— Растили, — сказала я. — Я это помню, и я вам за это благодарна. А потом вы решили, что раз растили, значит, можно забрать.
— Я в суд пойду. Бабушкам суд даёт видеться с внуками, есть такой закон.
— Идите. Как суд решит, так и будет. А пока решаю я.
Из-за моей спины выглянул Влад в пижаме, с отпечатком подушки на щеке.
— Баба Оля!
— Владик, — свекровь шагнула вперёд, протягивая пакет, но я стояла в проёме, и шагнуть было некуда. — Владик, иди сюда, я тебе сырков принесла.
Я взяла у неё пакет. Ольга Викторовна от неожиданности его отпустила.
— Спасибо, — сказала я. — До свидания.
И закрыла дверь.
Влад заплакал. Не громко, как плачут от обиды, а тихо и растерянно, как плачут, когда не понимают, что произошло. Я села рядом с ним на пол в прихожей. Из своей комнаты вышла Настя, тоже села рядом, по другую сторону от брата, и стала молча гладить его по спине. Мама стояла в дверях кухни с полотенцем в руках. На площадке ещё какое-то время было тихо, потом простучали каблуки, и хлопнула подъездная дверь.
— Она хорошая, — сказал Влад сквозь слёзы. — Она мне шахматы купила.
— Хорошая, — согласилась я. — Шахматы ты будешь продолжать. Я тебя сама буду водить.
Я не стала объяснять ему, что хорошие люди тоже могут делать то, после чего их нельзя пускать в дом. Ему было восемь. Он поймёт это позже, без моих объяснений, или не поймёт вовсе. Мне предстояло с этим жить.
С тех пор прошло почти два месяца.
В суд Ольга Викторовна так и не пошла, по крайней мере никаких бумаг я не получала. В школу она пришла один раз, в четверг, как раньше. Охранник её не пропустил, а Юлия Андреевна, как обещала, позвонила мне. Я приехала с работы, забрала Влада сама и опоздала на совещание, за что потом выслушала от Евгении Павловны. Больше Ольга Викторовна в школу не приходила.
Илья позвонил в конце октября.
— Мама плачет каждый день, — сказал он. — Ты бы хоть на Новый год…
— Приезжай, — ответила я. — Бери детей на свои дни, на неделю, на каникулы, по закону ты имеешь на это полное право. Вези к маме сам. Только тогда будешь сам отвечать за то, что она им там говорит и о чём расспрашивает.
Он сказал, что подумает. Билеты на Новый год из Тюмени уже, наверное, все раскуплены.
Настя иногда получает от бабушки сообщения. Я их не читаю, не запрещаю и не блокирую. Однажды она сама показала мне одно: «Бабушка тебя очень любит, это мама не разрешает». Мы долго смотрели на экран, потом Настя спросила, отвечать ли. Я сказала, что это её бабушка и решать ей. Она написала «я тебя тоже» и больше в тот вечер к телефону не подходила.
Мама приезжает раз в месяц, на мою выездную неделю. В остальные дни я дома к семи и сама вожу Влада на шахматы по вторникам и четвергам. Тренер говорит, что у него хорошее позиционное чутьё. Премию за квартал мне урезали, как и договаривались. Дальние районы ведёт мерчандайзер из Сосновки и каждую пятницу присылает мне видео выкладки с таким усердием, будто его снимает телевидение.
Листок с расписанием с холодильника я сняла в тот же вечер, когда поменяла замок, и повесила новый, написанный моей рукой. Шахматы на нём остались. Строчки «Сб, Вс — у бабушки» нет.
Вчера Настя стояла перед зеркалом в прихожей, вертела головой и разглядывала затылок, на котором уже отросло.
— Хочешь, запишу тебя к своей парикмахерше? — спросила я. — Подровняет, и отращивай обратно.
— Не хочу отращивать, — сказала она. — Я короткие оставлю. Мне так нравится. Только теперь это я сама решила.
Она взяла с полки свой ключ на новом кольце и ушла в школу. А я выдвинула ящик под зеркалом, достала старую личинку, повертела её в руках и выбросила в мусорное ведро, под картофельные очистки.