Бокс на крыше я увидела раньше, чем саму машину.
Двор у нас длинный, с двумя рядами тополей, и белый «Ларгус» я всегда нахожу глазами по заднему стеклу — на нём с прошлой осени наклейка от поставщика, оранжевый апельсин с глупой рожицей. А тут над крышей торчало что-то серое, обтекаемое, чужое. Я даже шаг замедлила, честное слово. Подумала: не туда смотрю, у кого-то такой же фургон.
Это был мой.
На штатные рейлинги кто-то прикрутил багажный бокс — большой, поцарапанный по бокам, с наклейкой автомойки девяносто какого-то года. Замки болтались. Я обошла машину кругом, потрогала крепления — затянуты нормально, не на честном слове. Открыла водительскую дверь. Пахло свежим маслом и той дешёвой ёлочкой, которую я никогда не покупаю.
Щуп показал новое масло. Светлое, как чай без заварки.
Я села за руль и минут пять просто сидела. Половина шестого утра, на базе меня ждут к шести, у Тимура помидоры грунтовые идут с семи, а я сижу и смотрю на чужую ёлочку, качающуюся под зеркалом.
В бардачке, под тряпкой, которой я протираю фары, лежал сложенный вчетверо лист. Распечатка. «Гостевой дом „Кипарис“, Лазаревское. Заезд 2 августа, выезд 16 августа. Размещение: 4 человека. Предоплата внесена».
Я развернула его, разгладила на колене и прочитала два раза. Потом посмотрела на дату оформления в углу — мелкими цифрами, почти под сгибом. Тогда она мне ничего не сказала. Я её просто увидела и запомнила, как запоминаю цену на ящик огурцов: механически, без мысли.
На базу я в то утро опоздала на двадцать минут и взяла помидоры из второй партии, похуже.
Давид пришёл со смены в восьмом часу вечера, пропахший соляркой, сел разуваться в прихожей — и не успел развязать второй ботинок, как я положила перед ним на тумбочку эту бумажку.
— А, — сказал он. — Это.
— Это.
Он снял ботинок, поставил ровно, рядом со вторым. Он всегда так делает, когда собирается говорить неприятное: становится очень аккуратным.
— Мать попросила. Говорит, Валя с Ксюшей два года никуда, девка моря не видела. Я и сказал: ну возьмите машину, чего она во дворе стоит.
— Когда сказал?
— Да не помню. Недавно. — Он прошёл на кухню, открыл холодильник, постоял в его свете. — Устя, ну две недели. Ты же не на луну её отправляешь.
Я стояла в дверях и пыталась понять, с какого места объяснять. С того, что машина оформлена на меня и кредит за неё я плачу с выручки до марта? Он это знает. С того, что в августе у меня арбузы, дыни, помидоры на закатку, и весь август я вытягиваю на себе осень, когда люди перестают покупать? Он и это знает, он сам мне в позапрошлом году помогал таскать сетки.
— Давид. Я на ней каждое утро езжу на базу.
— Возьмёшь на две недели грузчика с газелью, — сказал он в холодильник. — Договоришься.
— Грузчик с газелью — это тысяча восемьсот за ходку. Тридцать ходок.
Он закрыл холодильник и посмотрел на меня почти весело — с тем выражением, с каким мужчина считает, что женщина драматизирует из-за мелочи.
— Ну не тридцать. Через день будешь ездить.
— Через день у меня помидоры потекут.
— Устя.
— Я не поеду через день.
Мы не поссорились. Я тогда ещё была уверена, что это недоразумение — такое семейное, круглое, без острых углов: свекровь попросила, сын не смог отказать, теперь надо аккуратно всё вернуть на место. Я даже придумала, как вернуть. Предложила: пусть берут поезд, плацкарт на четверых в августе — я половину доплачу из своих, чтобы никому не было обидно. А машину — пожалуйста, в сентябре, на три дня, куда хотят.
Давид слушал, кивал и ничего не обещал. Утром он ушёл, не разбудив меня, и оставил на столе пустую кружку, не помыв.
Свекровь приехала в лавку в четверг, к обеду, в самый поток.
У меня точка маленькая, шесть метров прилавка, вход с остановки. В час дня там стоят три человека, и трое — это уже очередь. Карина Львовна вошла, поздоровалась с покупателями, как хозяйка, отодвинула ящик с кабачками, чтобы пройти вдоль витрины, и встала сбоку, сложив руки на сумке.
— Устинья, я на минутку.
Я взвешивала виноград. Кивнула.
Она подождала ровно до того момента, когда женщина с виноградом отошла, и сказала громко, спокойно, так, чтобы слышала и следующая покупательница:
— Дочка, ты нас без моря оставить хочешь?
Есть такая манера — говорить при людях то, что наедине звучало бы неприлично. Расчёт простой: при людях не отвечают резко.
— Карина Львовна, давайте я вечером зайду, и мы спокойно…
— А что тут спокойно? — Она развела руками. — Машина куплена, когда ты уже с Давидом жила. Наша семья, общая. Я вам Аврорку три года с восьми утра забирала, я что, за это спасибо просила? Я просила когда-нибудь?
Не просила. Это правда. Она забирала Аврору, когда я только открывала лавку и уходила в четыре утра, и это была настоящая помощь, без которой я бы тогда не вытянула.
— Вы не просили, — сказала я.
— Вот и я о том.
Она была довольна. Она считала вопрос закрытым — не потому, что я согласилась, а потому что я признала долг.
— Машина рабочая, — сказала я. — Я на ней товар вожу.
— Так Ярослав тебе и масло поменял, и коробку эту наверх приладил, — она махнула рукой куда-то в сторону улицы. — Всё ж для тебя же. Вернём в лучшем виде.
Вот тут у меня и щёлкнуло первый раз. Не про машину — про порядок слов. Масло поменяли не мне. Бокс приладили не для меня. Но сказано было так, будто мне сделали подарок, а я его ещё и не оценила.
— Кто вам ключи дал? — спросила я.
— Давид, конечно. — Она посмотрела на меня с искренним удивлением. — А у кого ж ему брать.
У нас два комплекта. Один у меня в кармане халата всегда, второй висел в прихожей на крючке, на верёвочке от жалюзи. Висел для случаев, когда мне надо, чтобы кто-то переставил машину со двора в мойку.
В субботу Ярослав взял её вечером.
Он позвонил не мне — Давиду, и Давид крикнул из комнаты: «Устя, Ярик прокатится, проверит перед дорогой, ничего?» — и это «ничего?» было задано так, как задают, уже стоя в дверях с ключами в руке. Я сказала, что мне в половине пятого выезжать. Он сказал: «Да он к двенадцати вернёт».
Машина стояла на месте в половине пятого. Всё честно.
Только бак был пустой. Не «мало» — лампочка горела ровным оранжевым глазом, и стрелка лежала на упоре. Ближайшая работающая колонка у нас через два квартала в сторону, противоположную базе. Я заправилась, приехала на «Южную» в двадцать минут седьмого, и Тимур уже отдал мои четыре ящика грунтовых другому человеку, потому что я не приехала, а он не держит товар для тех, кто не приезжает.
Я взяла тепличные, дороже на сорок рублей килограмм, и в тот день заработала меньше, чем в понедельник.
Вечером я сказала Давиду про бак.
— Ну забыл человек, — сказал он. — Что теперь, расстреливать?
— Он не забыл. Он ездил на моём бензине и вернул пустую.
— Устинья, тебе жалко три литра?
— Мне жалко четыре ящика помидоров.
Он посмотрел на меня долго и сказал фразу, которую я потом вспоминала чаще всего:
— Ты стала всё через деньги считать.
Я через деньги считаю с две тысячи двадцать второго, когда взяла кредит на этот фургон и поняла, что если я перестану считать, то нам будет нечем платить за квартиру. Но объяснять это второй раз я не стала.
В воскресенье позвонила Валентина.
Золовка у меня разговорчивая, и разговор она начала издалека — про жару, про то, что у Ксюши аллергия на цветение и врач советовал море. Потом, между делом:
— Устя, мы же за жильё уже внесли. Тридцать четыре тысячи. Невозвратные, у них там условие такое.
— Когда внесли?
— Ну… давно уже. С моей карты, между прочим. Мама сказала, потом раскидаем.
— Валя, у меня в августе сезон.
— Так и у меня отпуск в августе! — Голос у неё поднялся и задрожал, и она заплакала — сразу, без разгона, как плачут люди, которые заранее знают, что плакать придётся. — Ксюха уже всем в классе сказала. Она чемодан достала, он у неё под кроватью стоит собранный, с июня стоит!
С июня.
Я сказала ей что-то успокаивающее и положила трубку, и слово это осталось висеть в комнате, как запах.
В понедельник Надежда, моя сменщица, принимая у меня лавку, между делом сказала:
— Кстати, свекровь твоя опять приходила. Я говорю — Устинья на базе, а она: да мне не нужна Устинья, я спросить хотела, вы в августе-то как, без машины справитесь.
— Когда приходила?
— Да вот в четверг же.
— А до четверга?
Надежда подумала, отодвинув весы.
— В июне была. В середине где-то, я ещё черешню убирала. Тоже спрашивала — когда, мол, Устинья отдыхать собирается, есть ли у неё отпуск. Я говорю: какой у неё отпуск, она четвёртый год без отпуска.
Я вышла к машине, села и достала из бардачка ту распечатку. Она уже обтрепалась по сгибам, я её возила с собой три недели, сама не зная зачем.
Дата оформления брони — одиннадцатое июня.
В середине июня свекровь ходила в мою лавку выяснять, свободен ли в августе мой фургон. Она выясняла это не у меня. А Давид сказал мне в середине июля — и сказал так, будто всё решилось на прошлой неделе, между делом, за чаем.
Я сидела в кабине, держала эту бумажку и очень спокойно — вот что странно, совершенно спокойно — понимала простую вещь. Меня не забыли спросить. Меня специально спросили поздно. Когда предоплата внесена, когда у ребёнка собран чемодан, когда отказ — это уже не «нет», а «отняла».
Вечером я спросила Давида, как бы между прочим:
— А когда мать тебя про машину просила? Ты говорил — недавно.
— Ну недавно. В июле.
— В начале июля?
— Устя, ну какая разница.
— Просто они домик одиннадцатого июня забронировали.
Он молчал секунд пять. За эти пять секунд он успел взять со стола хлеб и положить обратно.
— Ну, может, она заранее спрашивала. Я не помню.
— Ты сказал им «да» в июне.
— Я сказал: «наверное, поедете». Что тут такого? — Он начал злиться, и злился он искренне, потому что искренне не видел разницы. — Я что, должен у тебя разрешения спрашивать, как мальчик?
— На мою машину — да.
— Наша она!
— Она моя. Она куплена на мой кредит, оформлена на моё ИП, и я на ней работаю. — Я говорила ровно, без крика, и это его бесило больше крика. — И ты отдал её на две недели в самый мой сезон. Ты даже сам не едешь.
— У меня смены!
— Вот именно, — сказала я. — Ты раздал чужое и остался чистым.
Он ушёл к телевизору. Я домыла посуду, вытерла стол, повесила полотенце. Потом прошла в прихожую и сняла с крючка второй комплект ключей.
Утром я поехала не на базу.
То есть на базу, конечно, — но сначала зашла в контору, к Лене из администрации, и оформила место на охраняемой стоянке при «Южной». Три тысячи в месяц, пропуск на договор ИП, въезд по номеру, ключи от бокса выдают только тому, кто в договоре. Я давно об этом думала — с той весны, когда во дворе у нас вскрыли две машины, — и всё откладывала из-за трёх тысяч.
Потом я заехала в страховую. У меня в полис в апреле вписан Ярослав: тогда он возил на дачу Карины Львовны доски, три ходки, и я сама предложила его вписать, чтобы всё было по-человечески. Девочка в окне переоформила за двадцать минут: заявление, новая распечатка, часть денег даже вернули.
Вечером я не поставила машину во двор. Оставила на стоянке, а домой доехала на маршрутке, и всю дорогу, восемь остановок, сидела и смотрела в окно с каким-то странным чувством — не победным, нет. Так чувствуешь себя, когда наконец вытаскиваешь занозу: больно, но перестало дёргать.
Давид спросил, где машина.
— На стоянке при базе.
— Зачем?
— Затем, что мне так удобнее.
Он пошарил глазами по прихожей, по крючку от жалюзи. Крючок был пустой.
— Ключи где?
— У меня.
— Устинья.
— Один комплект у меня в кармане, второй в лавке в сейфе, — сказала я. — Если тебе надо будет куда-то съездить — скажи заранее, я отвезу или дам. Как обычно и было, пока у нас не завелась очередь.
Он стоял посреди прихожей в носках, большой, усталый после смены, и я видела, что он не столько злится, сколько не понимает, как теперь вывернуться перед матерью.
— Ты понимаешь, что ты делаешь?
— Понимаю, — сказала я. — Я забрала свои ключи.
Ярослав приехал на базу в четверг.
Мне рассказали на воротах: подошёл человек, сказал, что ему нужен белый «Ларгус», номер назвал правильно. Охранник спросил пропуск. Пропуска нет. Позвонили мне, я подтвердила: машину выдавать только мне. Ярослав сказал охраннику, что он в страховку вписан, охранник ответил, что страховка его не касается, а касается его список. Ярослав ушёл.
Он позвонил мне в тот же вечер, первый раз за всё это время — раньше он со мной вообще не разговаривал, он разговаривал с братом.
— Устя, ну ты что, серьёзно?
— Серьёзно.
— Да я ж тебе масло поменял.
— Спасибо. Сколько я тебе должна за масло?
Он засопел в трубку.
— Да при чём тут…
— Я правда спрашиваю. Скажи сумму, я переведу. И бокс с крыши сними, пожалуйста, до выходных, он мне свистит на трассе.
Он повесил трубку.
Свекровь пришла в субботу, к одиннадцати, когда у меня стояли человек пять.
Она не кричала. Она говорила тем громким печальным голосом, которым в наших дворах разговаривают с несправедливостью:
— Ребёнок ждал целый год. Родная тётка не пожалела машину, которая просто во дворе стоит.
Женщина у весов замерла с пакетом слив. Надежда, слава богу, была в зале, отвернулась к ящикам и сделала вид, что перекладывает капусту.
Я положила совок и сказала — тоже негромко, но так, чтобы дослушали:
— Карина Львовна, машина не стоит во дворе. Она в шесть утра на базе, в восемь у меня здесь, в час снова на базе за арбузами. Я на ней работаю. С неё я плачу кредит, аренду вот за это помещение и Авроре за английский.
— Так две недели же!
— Две недели августа — это четверть моего года.
— Мы бы тебе компенсировали!
— Чем?
Она осеклась. У неё пенсия, у Валентины кредит за телефон, у Ярослава нет машины, он свою продал ещё осенью. Компенсировать было нечем, и она это знала лучше меня. Она рассчитывала не компенсировать, а взять.
— Ты бы сказала сразу, — проговорила она уже другим голосом, тише, обиженно. — Мы бы поездом поехали.
— Я говорила сразу. Восемнадцатого июля я предложила поезд и половину билетов.
— Так тогда уже деньги были внесены!
— Да, — сказала я. — Одиннадцатого июня.
Покупательница со сливами всё-таки решилась, протянула мне деньги и ушла, и очередь как-то сама рассосалась, а свекровь постояла ещё немного, поправила на прилавке упавший ценник — она всегда поправляет ценники, у неё руки не могут без дела — и ушла тоже.
Поездку отменили двадцать девятого.
Отменили не потому, что я произнесла какую-то речь, и не потому, что кто-то раскаялся. Просто сели считать. Четыре билета в купе на второе августа — таких уже не было; плацкарт с пересадкой — двадцать шесть тысяч в один конец, и с Ксюшей, и с коляской для Карины Львовны, которая после операции на колене больше трёх часов сидеть не может. Аренда машины на две недели в августе — дороже, чем весь их отдых. Ярослав предложил ехать на «девятке» знакомого, и тут уже Валентина сказала, что она с ребёнком в чужую «девятку» тысячу четыреста километров не поедет.
Тридцать четыре тысячи сгорели. Целиком, по условию брони.
И вот тут сделалось интересно — хотя мне было не весело, мне было просто очень внимательно.
Валентина потребовала деньги назад. Не с меня — с матери и брата. Потому что вносила она, со своей карты, а решали они. Карина Львовна сказала, что у неё нет. Валентина сказала, что тогда пусть Давид, он же обещал машину. Давид сказал, что он ничего не обещал, он сказал «наверное». Валентина сказала, что она это «наверное» слышала своими ушами в июне, при матери, за столом, и что из-за этого «наверное» её дочь третью неделю разбирает собранный чемодан.
Я всё это узнавала кусками — по репликам Давида в телефон на балконе, по тому, как он возвращался с этих разговоров и молча садился ужинать.
В середине августа он перевёл сестре семнадцать тысяч. Половину. Со своей карты, из своей зарплаты, двумя частями, потому что сразу не было.
Мне он об этом не сказал. Я увидела сама — он попросил меня оплатить интернет, потому что «до аванса впритык», и я спросила почему, и он ответил, глядя в сторону:
— Вале отдал. Она права, я лишнего наговорил.
Я не стала ничего к этому добавлять. Я понимала, что это не раскаяние и не признание моей правоты. Это счёт, который наконец выставили тому, кто его открыл.
Август я отработала. Арбузы в тот год пошли дешёвые и сладкие, я брала по три поддона, машина ходила по два раза в день, и за месяц я закрыла кредит на два платежа вперёд. Стоянка мне обошлась в три тысячи и оказалась лучшим вложением года: я перестала просыпаться в четыре утра с мыслью, на месте ли фургон.
Бокс Ярослав так и не снял. Я сняла сама, в первое же воскресенье, и поставила в подъезде у батареи. Через неделю он исчез — видимо, забрали. Спрашивать я не стала.
В начале сентября позвонила свекровь.
Я как раз мыла кузов у гаражей, руки были в пене, и трубку я взяла мокрым локтем, на громкую.
— Устинья, — сказала она осторожно, — мне бы на дачу съездить. Там яблоки падают, пропадут ведь. Ты не могла бы…
Раньше я бы сказала: «Конечно», — и весь день бы перекраивала под эту поездку, и Надежде бы звонила, чтобы вышла раньше, и потом бы злилась на себя за то, что не сказала «нет».
— Могу, — сказала я. — В воскресенье после двух. Час туда, часа два там, час обратно. К шести я должна быть дома. Ящики свои приготовьте заранее, хорошо?
Пауза была долгая. Она явно ждала другого — или «конечно, когда скажете», или обиженного отказа. К расписанию она готова не была.
— Хорошо, — сказала она наконец. — В два.
В воскресенье я её отвезла. Мы набрали шесть ящиков антоновки, она всю дорогу обратно рассказывала про соседку по даче, у которой зять, и ни разу — ни разу — не сказала слова «море». В половине шестого я выгрузила яблоки у её подъезда, занесла два ящика на третий этаж, попрощалась и уехала.
Машину я поставила на базу, как теперь ставлю всегда.
В кабине пахло яблоками и немного дыней — этот запах к сентябрю въедается в обшивку и не выветривается до зимы. Я посидела минуту, прежде чем вылезти, посмотрела на пустое зеркало, под которым больше ничего не болтается, и поехала домой на маршрутке, восемь остановок, глядя в окно.