Чехол со вторым аккумулятором я всегда ставлю на зарядку в прихожей, на верхнюю полку шкафа. Одного аккумулятора на шкаф-купе с антресолями не хватает. Поняла я это уже у машины, когда открыла багажник и увидела в кейсе пустое гнездо.
До заказчиков было двадцать минут езды, я обещала им к половине восьмого. Потом успела бы только извиниться. Я захлопнула багажник и пошла обратно на четвёртый этаж.
Дверь я открыла своим ключом. Замок у меня тихий, я сама его ставила. В прихожей пахло жареным луком: Надежда Семёновна, мама Олега, привезла ему выглаженную к пятнице рубашку и, раз уж приехала, взялась за котлеты. На кухне гудела вытяжка. Дверь туда была прикрыта не до конца, и свет из щели лежал на полу полосой.
Я потянулась к полке и остановилась, потому что услышала своё имя. Точнее, не имя.
— …а она кто? Сборщица. Ей банк и не даст, — говорила Надежда Семёновна тем голосом, каким проверяют, выключен ли утюг. — Ты по справке пойдёшь, ты и основной.
Олег что-то ответил, слов я не разобрала: вытяжка съела.
— Не дура, — согласилась его мать. — Потому до загса ни слова. Распишетесь — тогда и заводи. Что в браке куплено, то общее, а там пусть доказывает, чьи были деньги. Мало ли как жизнь повернётся. Я тебе добра хочу, Олежек, ты у меня в этой её однушке как квартирант живёшь.
— Мам, — сказал Олег, — я сам разберусь.
Сковородка зашипела громче. Я сняла с полки аккумулятор вместе с зарядкой, сунула в карман куртки и вышла. Дверь прикрыла так же тихо, как открыла.
В машине я минуту сидела, держа ключ у замка зажигания. Потом завела мотор и поехала на заказ. Если бы меня спросили в ту минуту, почему я не вошла на кухню, я бы, наверное, ответила: потому что опаздываю. Это была правда, но не вся.
Всё остальное было в словах «я сам разберусь». Их можно было прочитать двумя способами. Так бывает с деталью, у которой два одинаковых отверстия: вставишь не той стороной, а поймёшь это, только когда дверца перекосится. Он мог отвечать матери: отстань, не лезь в мою жизнь. А мог сказать: я сам всё устрою.
Шкаф я собирала до одиннадцати. Заказчица, молодая женщина с младенцем на руке, дважды приносила мне чай и дважды уносила его остывшим. Одну петлю я поставила зеркально, заметила только на навешивании и перекручивала. Со мной такого не случалось лет пять. За эту петлю мне никто ничего не вычел, но я запомнила.
Квартиру я купила девять лет назад, в ипотеку, на старом кредите под одиннадцать процентов. Тридцать два квадратных метра в панельном доме, окна во двор. Платила из того, что зарабатывала отвёрткой: кухни, шкафы, детские двухъярусные кровати, стеллажи для чужих книг. Два года назад, в марте, закрыла последний платёж досрочно. Помню, пошла тогда в магазин и купила себе нормальную настольную лампу, а не ту, что по акции. Больше ничего особенного не сделала, но лампа до сих пор стоит у меня на столе.
Олег переехал ко мне в начале лета. Мы были вместе полтора года, свадьба назначена на пятницу, до этого копили: он откладывал на банкет, я на кольца и платье. Переезд предложила я сама, чтобы ему не платить за комнату, которую Надежда Семёновна, как она говорила, «и так бы ему уступила, но у неё давление». С лета он начал говорить про двушку в новом доме у парка. Показывал на телефоне планировки, увеличивал пальцами окна. Продадим твою, добавим ипотекой, будет комната под мастерскую, будешь там свои фасады пилить, а не в прихожей. Мне нравилось слово «мастерская». Я ни разу не задумалась, чьей будет квартира с мастерской. Мне казалось, это вопрос для тех, кто собирается разводиться.
Когда я вернулась, Надежды Семёновны уже не было. Олег лежал на диване с телефоном, котлеты стояли в холодильнике под плёнкой.
— Мама про двушку спрашивала, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Я сказал — после свадьбы, не до того.
— А она что?
— Что-что. Что ставки растут, — он зевнул. — Она всегда так.
Я поставила аккумулятор на полку, воткнула зарядку в розетку и посмотрела, загорелся ли зелёный огонёк. Загорелся.
Заговорить сразу было проще всего, и я это понимала. Но до пятницы оставалось пять дней. Ресторан внесён пополам, у мамы уже куплено платье, из Твери приезжает тётка с мужем, и билеты у них невозвратные. А главное, я знала, что услышу. «Мама болтает, я её осадил, ты что, подслушивала?» И после этого я ничего не узнаю, потому что проверить уже будет нечем. Он будет знать, что я знаю.
Поэтому я легла спать. Спала плохо, но легла.
В понедельник за завтраком он сам всё сдвинул с места.
— Влад, скинь мне фотку выписки на квартиру. И паспорта, разворот с пропиской.
— Зачем?
— Банку. На предодобрение, пока ставка держится, — он намазывал масло на хлеб широкими движениями, от края до края. — Одобрение три месяца действует, как раз успеем.
— До свадьбы?
— Да это формальность, — он откусил. — Просто анкета.
— А я в анкете кто?
— В смысле кто?
— Созаёмщик? Кто я там?
Олег пожал плечами и потянулся за чаем.
— Тебя созаёмщиком не возьмут. Ты самозанятая, у тебя доход скачет, то густо, то пусто. Им справка нужна. Я основной. Первый взнос — с продажи твоей, остальное банк.
— А квартира на кого?
— На меня. Ну, в смысле, оформят на меня, — он посмотрел на меня поверх кружки и улыбнулся. — Влад, по закону в браке всё общее. Хоть на кого оформляй. Мы ж женаты будем.
Это была правда. Он сказал её спокойно, без запинки, и я подумала, что в этом, наверное, и весь фокус: говорить только правду, но не всю. Однушка — моя. После продажи и покупки в браке останется половина. А если «жизнь повернётся», как выразилась его мать, придётся доказывать, что первый взнос — от моей однушки. Сколько на это уйдёт денег и лет, я тогда даже не представляла.
— Вечером скину, — сказала я. — Выписка в папке, а папка на антресоли, надо стремянку.
Он кивнул и ушёл на работу. На антресоль я не полезла.
Во вторник у меня стояли два заказа: утром прихожая в соседнем районе, днём комод у пожилой пары. Прихожую я собрала. Пожилой паре позвонила, извинилась и перенесла их на субботу. Потерю четырёх тысяч посчитала, пока шла к машине. Потом нашла нотариальную контору в двух кварталах от загса, где у нас была назначена роспись. Выбрала её не из хитрости: рядом было место, где можно встать, а к другим я по часу искала бы парковку.
Нотариус оказалась женщиной лет пятидесяти, с короткой стрижкой и очками на цепочке. Звали её Людмила Аркадьевна. Она выслушала меня, ни разу не посмотрев в окно.
— Добрачная квартира ваша, — сказала она. — Если вы её продадите и деньги вложите в новую, купленную в браке, по закону новая будет общей. Доказать, что взнос был ваш личный, в суде можно. Нужны выписки, договоры, чтобы всё шло одно за другим, чтобы деньги нигде не зависли и не перемешались. На практике это долго, дорого, и половина людей устаёт раньше, чем доходит до решения.
— А если заранее?
— Заранее — брачный договор. Или при покупке оформлять доли с его нотариального согласия. Договор можно подписать и до регистрации, он вступит в силу в день росписи. Приходят оба, лично, с паспортами. Я читаю вслух, отвечаю на вопросы, никто ничего не подписывает вслепую.
— Там можно написать только про квартиру? Про всё остальное — как по закону?
— Можно, — она сняла очки. — Это, кстати, самый частый вариант. Добрачное жильё и то, что куплено на деньги от его продажи. Одна страница.
Я попросила подготовить проект. Она сказала, что к четвергу будет готов, и спросила, на когда записать обоих. Я посмотрела на неё и сказала: подумаю, позвоню.
Вечером в среду я решила спросить Олега напрямую — не про то, что слышала, а про то, что будет. Если бы он ответил не так, как я боялась, я бы тут же позвонила Людмиле Аркадьевне и отменила проект. Я правда этого хотела. Как хочешь, чтобы уровень показал ровно, когда уже знаешь, что пол кривой.
Олег разогревал котлеты, которые оставались с воскресенья. Я села на табуретку у холодильника.
— Олег. Если мы продаём мою квартиру и вкладываем деньги в новую, пусть моя часть будет записана на меня. Долей. Сколько я вложила, столько и моё. Остальное — пополам, как положено.
Он стоял ко мне спиной, и я видела, как он чуть дольше, чем нужно, держал крышку над сковородкой.
— Влад, конечно, — сказал он и повернулся. — Твои деньги — твоя часть. Я что, жулик?
— Нет.
— Ну вот, — он поставил передо мной тарелку. — Только зачем сейчас? Свадьба в пятницу. У меня голова лопается: костюм, машина, мама со своими бутоньерками.
— А если записать это на бумаге? Сейчас, до пятницы. Чтобы потом не думать.
— После, — он сел напротив. — Всё после. Честное слово. Я тебе слово дал, тебе мало?
Я сказала, что не мало, и съела котлету. Потом он вышел на балкон с телефоном. Балкон у меня застеклён, и через стекло я видела его спину и руку, которой он сначала махал, а потом тёр затылок. Слов не было слышно. Разговор длился минут двенадцать. Вернулся он с виноватой лаской — обнял сзади, поцеловал в макушку, сказал, что я устала, что все невесты нервничают, что это нормально.
А в четверг утром, когда я уже спускалась к машине с инструментом, позвонила Надежда Семёновна.
— Владочка, — сказала она, — Олег говорит, ты переживаешь. Это нормально, я перед своей свадьбой тоже неделю не спала. Ты главное не забивай себе голову квартирными делами. Мужчины сами разберутся, для этого они и есть. Ты своё дело делай, красоту наводи.
Я поблагодарила и отключилась. Лифт у нас гудит, и я стояла в нём, слушая этот гул, пока двери не открылись на первом этаже.
О том, что я говорила с Олегом про доли, его мать узнала вчера вечером. Узнала за те двенадцать минут на балконе. Значит, «я сам разберусь» значило вовсе не «мама, отстань». Отчитываются тому, с кем вместе решают.
Из машины я позвонила Людмиле Аркадьевне и записала нас с Олегом на пятницу, на два часа дня. Роспись была в пятнадцать сорок.
Проект я забрала в четверг, после обеда. Одна страница, как она и обещала. Квартира по такому-то адресу, принадлежащая мне до брака, остаётся моей личной собственностью. Личным остаётся и то, что куплено на деньги от её продажи, в размере вложенных средств. Остальное имущество супругов — по закону. Я прочитала три раза и не нашла ни слова, которого Олег не говорил мне сам в среду над сковородкой.
Вечером он уехал ночевать к матери. Это придумала Надежда Семёновна ещё месяц назад: жених не должен видеть невесту накануне, примета. Я тогда посмеялась. В четверг была ей почти благодарна.
Перед уходом Олег стоял в прихожей с чехлом, где висел костюм, и говорил про машину, которую подадут к двум.
— Не к двум, — сказала я. — Встретимся у загса в час. Нужно кое-что сделать до гостей. Важное.
— Какое?
— Завтра.
Он посмотрел на меня внимательно, дольше, чем обычно, и я подумала, что сейчас он спросит ещё раз. Он не спросил. Сказал «ладно» и ушёл.
Я могла бы положить ему проект на тумбочку в тот вечер. Думала об этом полночи. Но я видела, как он складывал среду в двенадцать минут на балконе. Если бы бумага уехала к матери, к утру у неё было бы сто слов, и все были бы не его. А мне нужно было, чтобы решал он сам. Мне и сейчас кажется, что только это мне и было нужно.
Платье я надела простое, молочного цвета, без фаты. Причёску сделала сама, волосы убрала наверх, чтобы не мешали. Папку положила в сумку, где раньше лежали документы на квартиру. Сумку взяла большую, не ту, что покупала к платью.
У загса я была без десяти час. Олег приехал в пять минут второго. Приехал не один: с пассажирского сиденья вышла Надежда Семёновна в бордовом костюме, с коробкой, где под прозрачной крышкой лежали бутоньерки.
— Ну и что тут у нас такого важного? — спросила она, целуя меня в щёку. — Я Олежку одного не пустила, он сегодня сам не свой. Галстук два раза перевязывал.
Мы зашли в холл. Там было пусто и прохладно, пахло цветами и мытым полом. У стены стояли стулья с белыми чехлами, на стойке администратора лежал журнал регистрации. Женщина за стойкой подняла голову, увидела платье и снова опустила глаза.
Я достала папку и протянула Олегу.
— Что это?
— Брачный договор. Проект. Нотариус в двух кварталах отсюда, нас ждут в два. Прочитай.
Он открыл. Читал он медленно, губы чуть шевелились, как у ребёнка. Я видела, как он дошёл до слов «на денежные средства, полученные от её продажи», и глаза у него на секунду остановились.
Надежда Семёновна не выдержала и взяла лист у него из рук. Она читала быстрее и, кажется, привычнее. Прочитав, подняла голову, и я увидела не удивление — злость человека, у которого из рук выдернули то, что он уже держал.
— Всё, свадьбы не будет! — сказала она громко, так, что женщина за стойкой снова подняла глаза. — Олег, ты видишь? Ты видишь, что она сделала? В день свадьбы! Бумажку!
— Мам, погоди.
— Чего годить? Она тебя за вора держит! Мы к ней в семью как к родной, а она нам нотариуса!
— Надежда Семёновна, — сказала я, — вы же сами говорили, что в браке всё общее. Тут про общее ни слова. Тут только про то, что было моим до брака.
Она открыла рот, закрыла, повернулась к сыну. Олег взял у неё лист. Руки у него были в мелкой дрожи — не от страха, как мне показалось, а от того, как быстро всё случилось.
— Влад, — сказал он тихо. — Ты мне не доверяешь?
— Ты сказал в среду: мои деньги — моя часть. Помнишь?
— Помню.
— Тут написано ровно это. Больше ничего. Если ты так и думаешь, подпись тебе ничего не стоит. Через час подпишем, а в пятнадцать сорок я выйду за тебя замуж. Правда выйду.
Он посмотрел на лист, потом на мать, потом снова на меня. Я знала этот его взгляд: так он выбирал между двумя почти одинаковыми плитками в магазине, когда хотел, чтобы выбрал кто-то другой.
— Давай после, — сказал он. — Распишемся, а в понедельник съездим к твоему нотариусу, подпишем. Честно. Ну не сегодня же. Это же унизительно, Влад, понимаешь? У нас гости через два часа.
— В понедельник, — сказала я, — у тебя в десять оценщик в моей квартире. Ты сам говорил в среду, что позвал его, чтобы не тянуть.
Он промолчал.
— После росписи бумага тебе уже будет не нужна, правда? — спросила я. Не зло, мне и правда хотелось услышать ответ.
Надежда Семёновна тронула его за локоть.
— Олег, пойдём. Пусть сидит в своей однушке. Мы себе нормальную найдём, без бумажек.
И он сложил лист пополам, потом ещё раз пополам и протянул мне.
— Я это подписывать не буду, — сказал он. — Не потому что… Просто не буду. Это ненормально.
Я взяла сложенный лист. Больше мне ничего не нужно было объяснять — ни ему, ни себе. Человек, который не собирался забирать мои деньги, подписал бы то, что сам мне пообещал. Человек, который отказывается подписать своё же обещание, отвечает на вопрос сам. Мне оставалось только его услышать.
— Хорошо, — сказала я.
Я подошла к стойке. Женщина-администратор смотрела на меня без любопытства, как смотрят люди, которые видели в этом холле всё.
— Регистрации в пятнадцать сорок не будет, — сказала я. — Невеста отказывается. Что мне нужно написать?
— Заявление, — сказала она и достала бланк. — Вот здесь фамилия, здесь номер записи. Вы уверены?
— Уверена.
Я писала, а за спиной у меня Надежда Семёновна говорила сыну, что так даже лучше, что она сразу видела, что я хитрая, что он ещё спасибо скажет. Олег молчал. Я расписалась, поставила дату и отдала бланк.
Когда я обернулась, они стояли у выхода. Олег держал коробку с бутоньерками, мать — его под руку.
— Ключи отдашь в субботу, когда приедешь за вещами, — сказала я. — Гостям со своей стороны позвони сам. Мои — на мне.
— А ресторан? — вдруг спросил он, и это был первый за весь час вопрос, в котором не было его матери.
— Мою половину пусть оставят себе. Твою попробуй вернуть.
Он кивнул, как кивают кассиру, и они вышли.
Я позвонила Людмиле Аркадьевне и сказала, что к двум мы не придём. Она помолчала секунду и спросила, оплачивать ли мне подготовку проекта. Я сказала — да, заеду.
Потом я сидела в машине и писала сообщения. Маме — позвоню вечером, свадьбы не будет, со мной всё в порядке. Тётке в Тверь — простите, билеты мне пришлите, я верну. Подруге, которая должна была подъехать с фотоаппаратом, — всё отменяется, не приезжай, расскажу. Администратору ресторана — что банкет не состоится, и моя часть задатка остаётся им. Каждое сообщение я отправляла и смотрела, как появляется вторая галочка. Руки не дрожали. Задрожали они вечером, когда я снимала платье и не могла расстегнуть крючок на спине. Я долго с ним возилась, потом просто порвала петельку.
В понедельник в девять я сама позвонила по номеру, который Олег в прошлую среду записал мне на холодильнике на стикере. Стикер там так и висел, жёлтый, с загнутым углом. Ответила женщина, сказала, что она из агентства и в десять ждёт оценщика на адресе.
— Отменяйте, — сказала я. — Собственник — я. Квартира не продаётся.
— Мне сказали, что собственник согласен, — растерялась она.
— Вам сказал не собственник.
Стикер я сняла и выбросила.
Олег приехал в субботу вечером, один. Надежда Семёновна, сказал он, ждёт внизу в машине. Он зашёл в прихожую, огляделся, будто видел её впервые. Вещей у него было немного: одежда, ноутбук, гантели, приставка, две коробки с тем, что он называл «мелочами». Я сложила всё заранее у двери, а свитеры отдельно, в пакет из «Ленты», чтобы не мялись.
— Мог бы и сам, — сказал он, глядя на пакет.
— Мог бы, — согласилась я.
Он таскал коробки молча. На третьем заходе остановился в дверях.
— Влад, мама перегнула. Я ж тебе ничего плохого не сделал.
— Не сделал, — сказала я. — Не успел.
— Я бы тебя не обманул.
— Тогда почему не подписал?
Он постоял, потёр затылок тем же жестом, что на балконе.
— Потому что это ненормально, — повторил он. Других слов у него, видимо, не было. Может, их и не было ни у кого.
Ключи он положил на полку в прихожей, рядом с зарядкой. Потом взял гантели и вышел. Дверь я закрыла за ним сама, на два оборота, и услышала, как в замке сухо щёлкнул язычок.
Утром в воскресенье я поехала к пожилой паре собирать комод, перенесённый с вторника. Хозяйка всё спрашивала, не замужем ли я, такая рукастая. Я сказала, что нет. Она сказала: ещё успеется. Я сказала: успеется, и затянула последний конфирмат.
Вечером, дома, я достала из-под дивана полку, купленную ещё весной под мастерскую, которой не было. Ей было место в прихожей, над обувницей, где висела куртка Олега. Теперь там торчал голый крючок. Я выкрутила его, заделала отверстие шпаклёвкой, разметила полку уровнем. Пузырёк встал ровно посередине.
Потом я просверлила два отверстия, вбила дюбели и повесила полку. Поставила на неё чехол с аккумулятором и воткнула зарядку в розетку. Загорелся зелёный огонёк.