– Мама, а почему зайка должен жить в темноте? Он же боится, – поинтересовалась пятилетняя Аленка.
– Он не в темноте, солнце, – улыбнулась я.
– Он просто… Он будет охранять шкаф, пока мы в гостях у бабушки, – отозвалась я.
Мы гостили у свекрови. Денис остался в городе, на работе у него горел квартальный отчет, начальник не отпустил даже на день. Утром он суетился в прихожей, застегивал молнию на нашем старом чемодане и сопел, пытаясь утрамбовать в боковой карман пакет с гостинцами. С зефиром в шоколаде и с пачкой индийского чая, который так любила его мать.
– Подышите лесным воздухом, Аленка окрепнет. Да и мать звонила, жаловалась на давление. Соскучилась… – бормотал он.
Я хотела предложить ему после отчета съездить самому, но промолчала. Денис и так нервничал из-за того, что не может поехать.
Тамара Степановна стояла на перроне, опираясь на массивный зонт-трость, хотя на небе не было ни облачка. На ней была бежевая панама, плотно посаженная на седые волосы, и строгая темно-синяя юбка. Она мазнула взглядом по моему тонкому штапельному платью, задержалась на открытых Аленкиных сандалиях.
– Жара стоит, асфальт плавится, – заворчала она, – почему ребенок без панамы? Напечет голову, потом проблем не оберешься.
Она немного помолчала и вздохнула.
– Хотя чего от тебя ждать, тебя саму никто ничему не научил.
– У нее кепка. В тамбуре только сняли, – я попыталась улыбнуться.
Свекровь ограничилась фырканьем.
В доме пахло мастикой для пола, сердечными каплями и старым, слежавшимся в шкафах бельем. На пузатом кинескопе старого телевизора лежала кружевная салфетка, выстиранная до хруста.
Аленка, стянув сандалии, сделала робкий шаг по паркету, подошла к велюровому креслу и забралась на него с ногами, усадив зайца рядом.
Тамара Степановна тут же забрала у нее игрушку. Она открыла створку полированного шкафа и забросила зайца на самую верхнюю полку, к зимним шапкам. Дверца сухо щелкнула.
– Ишь, моду взяли, – буркнула она, – таскать это за собой. В доме должен быть порядок, а эти пылесборники…
– Тамара Степановна, это ее любимая игрушка, – возразила я, – она с ней засыпает…
Я шагнула к шкафу. Свекровь повернулась ко мне всем телом. Глаза у нее были светлые, водянистые, неподвижные.
– Ты у себя дома распоряжаться будешь, – отчеканила она. – А здесь мой дом, мои правила. Или обратно поезжай, если не нравится.
Я остановилась. Последний автобус до станции ушел час назад. Уехать получится только завтра вечером.
Аленка сидела в кресле и смотрела на меня снизу вверх. Я улыбнулась ей:
– Пойдем умоем личико с дороги. Вода теплая.
Вечером мы пили чай. Я сидела на краешке табуретки, слушая, как натужно гудит старый холодильник, и смотрела, как свекровь методично стирает невидимые крошки со стола влажной поролоновой губкой. Я кивала. Соглашалась, что картошку на рынке сейчас продают гнилую, а молодежь пошла ленивая.
Когда Аленка уснула на скрипучей раскладушке, я вышла на крыльцо и позвонила Денису.
– Денис, твоя мать отобрала у Аленки зайца. Я попробовала забрать – она меня отбрила. Я не знаю, что делать, поезд только завтра вечером…
– Ань, ну ты что? Ну забрала, ну попугала. Она же так воспитывает, по-своему. Я тоже без игрушек рос, ничего. Ты просто к ней не привыкла.
Я стояла, прислонившись спиной к перилам. Лампочка над входом горела тускло. Денис говорил мягко, терпеливо, как взрослый с ребенком:
– Потерпи пару деньков. Ей просто нужно показать, что она главная, и она успокоится. Я в детстве вообще в углу стоял постоянно. И ничего, не рассыпался.
Я повесила трубку и стояла, глядя на перила. Не поверил… Хотя нет, поверил, но не считал это проблемой. Он вырос в этом и не видел в этом ничего такого. Значит, нужно было действовать иначе.
Снимать я начала на следующий день.
У меня дрожали руки, когда я ставила телефон на кухонную клеенку. Я прислонила его к сахарнице боком, и со стороны казалось, что просто телефон стоит. Потом повернулась к раковине и сделала вид, что оттираю содой въевшееся пятно на чашке.
За обедом Тамара Степановна поставила перед Аленкой глубокую фаянсовую тарелку с борщом. На поверхности плавали большие круги оранжевого жира и длинные, полупрозрачные куски вареного лука.
– Ешь, – свекровь придвинула табуретку и села рядом.
– Бабушка, он горячий… И лук, я не могу, – пробормотала Аленка.
– Мало ли что ты не можешь! – свекровь стукнула алюминиевой ложкой по тарелке. – Мать тебя совсем распустила. Пока до дна не съешь, из-за стола не выйдешь.
– Тамара Степановна, давайте я остужу и лук уберу, она же маленькая, – предложила я.
– Сядь. Не лезь. Я кормлю.
Камера записывала… На видео было видно, как Тамара Степановна берет ложку, зачерпывает борщ вместе с жиром и луком и подносит ко рту ребенка. Аленка мотает головой. Свекровь жестко берет ее за подбородок левой рукой, а правой вливает борщ. По Аленкиному подбородку текут красная жижа и слезы.
Я стояла в двух шагах и видела все. Кулаки у меня были сжаты так, что ногти впились в ладони. Но я знала – если вмешаюсь, будет скандал. Она позвонит Денису и наговорит, что я ей хамила.
Я это уже проходила. Один раз, два года назад, когда она при Денисе грубо обругала меня, я не стала молчать.
И потом две недели муж со мной почти не разговаривал.
Через два дня камера записала новое. Аленка нечаянно задела локтем накрахмаленную дорожку на тумбочке в коридоре. Ткань съехала, обнажив круглый след от цветочного горшка на полировке. Тамара Степановна вышла из ванной с мокрым полотенцем в руках.
– Руки откуда растут? – напустилась она на Аленку. – Все изгадить норовишь! Вся в мать свою. Марш в угол! И чтоб ни звука мне.
Телефон в тот раз лежал на полке для обуви в прихожей, я поставила его туда за минуту до этого, когда услышала голос свекрови из коридора. Камера сняла, как Аленка идет к шкафу, переступая босыми ногами по холодному паркету, садится на маленький деревянный стульчик с облупленной зеленой краской.
Я сидела в соседней комнате и чувствовала, как у меня горят уши. Я думала: еще два дня. Два дня – и мы уедем, у меня будет запись. Не мой голос в трубке, который можно списать на «ты преувеличиваешь», а видео.
Его лицо побелеет от злости на мать, а не на меня. Он увидит то, что слышать не хотел.
Остаток отпуска прошел под мерный гул холодильника и скрип половиц. Я мыла полы с хлоркой и полола грядки, выдирая из земли жесткую, колючую траву. По вечерам перебирала смородину, сидя на крыльце. Перед сном я проверяла телефон, не удалились ли файлы.
Перед самым нашим отъездом свекровь стояла на крыльце, вытирая руки о старый байковый фартук.
– Ну вот, видишь, как девка-то подтянулась. А то привезла кисель. Почаще ко мне отправляй, я хоть человека из нее сделаю.
– Да, Тамара Степановна, – я смотрела на носок ее ортопедического ботинка, испачканный в сухой земле. – Ваше воспитание мы не забудем.
В поезде Аленка уснула сразу же. Зайца, которого нам выдали перед самым порогом, она зажала под мышкой. Я сидела на нижней полке, смотрела на мелькающие за окном сосны и водила пальцем по экрану телефона. В бесплатном приложении для монтажа я просто склеивала куски видео, один за другим.
Без переходов и музыки, только звук падающей ложки, дочкины всхлипы и резкий голос свекрови.
Дома пахло жареной курицей с чесноком. Денис суетился на кухне, гремел тарелками.
– Ну как съездили? Как мама? – он стряхнул полотенце, повесил его на ручку духовки и обнял меня.
От него пахло одеколоном, который я подарила ему на день рождения.
– Зайка очень скучал, – Аленка стянула кроссовки, даже не расшнуровав их, и пошла в свою комнату.
Денис посмотрел ей вслед, почесал переносицу.
– Чего это она? Устала?
– Устала, – кивнула я. – Давай-ка я тебе кое-что покажу. Привезла видео с отдыха.
– О, здорово. Посмотрим…
Мы сидели на диване. Денис допил чай, поставил пустую кружку на журнальный столик. Я положила перед ним свой телефон, нажала на треугольник воспроизведения и отошла к окну. На улице мигал желтым светом неисправный светофор.
Из динамика телефона раздался сухой голос Тамары Степановны, она как всегда командовала. Денис кашлянул и подался вперед. Потом зазвучал лязг алюминиевой ложки по фаянсовой тарелке, и плач Аленки, когда она давилась вареным луком:
– Ешь, я сказала! – строго велела свекровь. – Кому говорю!
Краем глаза я видела, как Денис медленно убрал руку со стола и сжал кулаки на коленях.
А потом было:
– Вся в мать свою… Марш в угол!
На видео Аленка сидела на зеленом облупленном стульчике и шмыгала носом, размазывая слезы по щекам…
Денис опустил голову. Я слышала, как он громко сглотнул. Он сидел неподвижно, глядя в темный экран телефона, когда запись закончилась. Он долго молчал, потом потер лицо обеими ладонями и проговорил тихо, ни к кому не обращаясь:
– Она и со мной так. Я думал, это нормально. Думал, закалка. Думал, все так росли…
Он потянулся к своему телефону, лежавшему на подлокотнике. Набрал номер. Гудки были слышны даже мне.
– Алло, мама? – Денис говорил без интонаций, будто читал текст по бумажке. – Да, доехали. Мама, я все видел.
И он, пытаясь не сорваться на эмоции, пересказал ей содержание видео. В трубке что-то затрещало, послышался высокий, торопливый голос свекрови.
– Вот что, мама, – строго произнес Денис. – Больше Аня и Аленка к тебе не приедут. Никогда. Если захочешь встретиться – в городе, на нейтральной территории. Но дочь я тебе больше не привезу.
Он нажал на красную кнопку отбоя и положил телефон на стол, экран погас. Потом он встал, подошел ко мне и тепло обнял.
Свекровь мне позвонила, конечно же. Обвинила в шпионаже, посетовала, что я снимала ее без разрешения и пригрозила судом. Угрозами она и ограничилась. И замолчала. Обиделась. Не звонит даже Денису.